Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 33)

— Убедительный аргумент, ваше высокородие!

— Кашкин! Ты говори короче. Мне вот эти ваши экивоки…

— А я чего? Короче, так короче… Развязал г-н сыщик мешок, зачерпнул горсть бомбической соли и спросил: «Знаете, что это?» Бандиты подтвердили. Он продолжает: «А про шлиссельбургскую кашу слыхали? Так вот, полковник из охранки готовит ее по собственному рецепту. Он затолкает эти бертолеты прямо в ваши…» Как бы помягче передать, г-н полковник… А! В филейные, значится, части. «…затолкает и подожгет. Взорвет как живые бомбы!» Те, понятно, обдристались со страху. Да и как не поверить? Вы же поверху ходите, шкапы крушите и рычите, словно дикий зверь. А г-н сыщик добавил: «Но ежели успеете мне все рассказать до его прихода, тогда просто в тюрьму свезут». Вот они и загомонили наперебой.

— Однако методы у вас, Родион Романович, — вернул должок Порох. — Я в восхищении! Быстро раскололи сей орех. Но с чего вы решили, что эти бомбисты не политические? Пять взрывов, десять трупов… Кто же они?

— Никак не подберу слово, чтобы охарактеризовать, — признался Мармеладов. — Но они не связаны с народовольцами, поскольку те не стали бы убивать рабочих. Для заговорщиков рабочий люд — основная движущая сила революции. Они выискивают недовольных тяжким трудом или мизерным жалованьем, чтобы убедить присоединиться к борьбе за свободу. А станет ли доверять рабочий тому, кто убивает его собратьев?!

— Крупица истины в ваших рассуждениях есть, — полковник с сомнением почесал подбородок, — но как-то все это натянуто.

— Пусть так, — не стал спорить сыщик. — А вам не кажется странным, что эти варвары трижды устраивали взрыв на одном и том же заводе?

— Не знаю, не знаю… Может, они тактику отрабатывали, а на этот завод проще всего пройти.

— В том-то и фокус, что нет. Они же сами сказали, что после первого взрыва на пивном заводе утроили караулы. Проще было выбрать другую цель, но бандиты еще дважды ходили туда. Причем взрывали не абы что, а чаны для варки пива. И на прохоровской мануфактуре уничтожали станки. Чтобы обе фабрики встали.

— Возможно, они считали так: фабрики встанут, рабочие не получат денег и возненавидят хозяев, — предположил Порох. — Пойдут все крушить…

— Хозяева тут при чем? — возразил Мармеладов. — Фабричный люд возненавидит бомбистов, которые лишили их куска хлеба.

— Да-с, не сходится.

Полковник пинками поднял бомбистов с пола и навис над ними, подобно грозовой туче.

— Отвечайте, как на духу: зачем взрывали эти две фабрики? Молчите, недотыки? — он обернулся к сыщику. — А подайте-ка мешок, Родион Романович. Нафаршируем их курдюки, мигом заговорят!

— Не н-надо! Я скажу, скажу, — зашмыгал носом молодой бандит, но усатый его перебил.

— Да что тут говорить? Взрывали из личной неприязни. Купцы Прохоровы, что «Трехгорную мануфактуру» построили — оне же из староверцев. А от раскольников разве чего хорошее бывает? А Гивартовский притащил на свой завод немца, чтобы пиво варил. Да есть ли кто хуже немца в целом свете? Еще заместо нашего пива их бурду употреблять? Это уж не дождетесь!

— Вот мы их и того, — малой хлопнул в ладоши, изображая взрыв.

Порох задумался.

— Это уже больше похоже на правду. Личная неприязнь… Хех! Так вы, получается, взрывали бомбы ради чистоты родного пива?

— Да, да, — заголосили арестованные.

— Как вам версия, г-н бывший студент?

— Чепуха на постном масле. Илья Петрович, откуда у этих нищебродов деньги на бомбу? Если бы эта банда хотела навредить немцам да раскольникам, то они бы и вредили по-нищебродски. Подожгли бы фабрику. Или ломом котел раскурочили. Зачем тратиться на фосфор и кислоту? А они ведь аптекарю платили исправно. Откуда же деньги?

— А и правда, откуда? — полковник сдавил горло усатого. — Отвечай, погань!

— Не ответит, — покачал головой Мармеладов. — Поскольку деньги давал человек, которого они боятся пуще вас. Тот, кому две успешных фабрики стали поперек горла, словно рыбья кость. Он приказал не просто крушить, а взрывать. При таком раскладе пострадавшие купцы и не подумают, что это затеял их конкурент. Спишут все на бомбистов и политику. Потратятся на новые станки, потом их снова взорвут, а те опять потратятся… В какой-то момент Прохоров с Гивартовским разорятся, а заказчику сойдет с рук его преступление.

— Хитро, — пробормотал Порох. — Но кому могли одним махом помешать и пивной завод, и ткацкая фабрика?

— А вот это хороший вопрос! — сыщик вскочил и прошелся по подвалу: три шага вперед и столько же обратно. — Есть у меня догадка. С недавних пор, знаете ли, пристрастился читать в газетах объявления о свадьбах. Помнится, купец Забелихин отдал свою дочь за наследника Грязиловской мануфактуры. Жених, говорят, остолоп редкостный, но родитель его держит в кулаке производство миткаля во всей губернии. А Забелихины имеют два пивоваренных завода под Москвой. Пиво, разумеется, дрянь. Потому немецкий мастер для них угроза серьезная. Опять же, прохоровский ситец все нахваливают, а грязиловскую дешевку покупать перестали. Если представить, что купцы сговорились совместными усилиями избавиться от конкуренции…

— Тогда все сходится, — кивнул полковник. — Так, бесенята?

— Мы не скажем, — набычился усатый. — Хоть режьте, хоть бейте, хоть в дальний едикуль[29] сошлите — не скажем.

— Оне наши семьи сгноят, — взмолился малой. — А так кормить обещались, если кого в тюрьму посадят.

— Заткнись, фетюк! Иначе догадаются!

— И так догадались…

— Толку-то с наших догадок, — вздохнул Порох. — Против купцов даже Охранное отделение бессильно. Против них нужны улики незыблемые. А тут что? Два мазурика. Предположим, они судье на Забелихина укажут и во всем сознаются, а купчина гордо скажет — навет это. Не виноватые мы. Честное купеческое слово! Возможно ли, что показания шихвостней[30] устоят супротив купеческого слова? Черта лысого! Слово для мануфактурщика самый крепкий щит.

— Но слово можно обратить и в копье разящее, — подбодрил следователя Мармеладов.

— Что-то я не понимаю…

— Мы напечатаем в «Ведомостях» фельетон. Сообщим про проделки банды с Трехгорки и в конце добавим, что редакции известны фамилии заказчиков и если они не прекратят, то вся Москва прочитает кто из купцов ведет конкуренцию нечестно. Они мигом все прекратят.

— Нельзя в газетах про бомбы, — отрезал Порох.

— Илья Петрович, с вашими полномочиями все можно. Разрешите цензуру разок потеснить.

— Не в цензуре дело. Мы запрещаем писать про бомбы, чтобы народ в панику не ударился. Знаете, что начнется, когда вы напечатаете в «Ведомостях» про бомбы?! Все страхи и кошмарные сны последних лет станут явью.

— Но ведь люди и так все видят, — возразил сыщик. — На Красной площади, в «Лоскутной», на пивоваренном заводе… Взрывы грохочут громко, рукавом не заглушишь. Свидетели расскажут соседям, те дальше понесут, так новости по Москве и расходятся.

— Бросьте, Родион Романович. Люди, что котята слепошарые. На Красной площади если и увидели, то ничего не поняли. Кто-то бегал в толпе, потом что-то громыхнуло. Пусть рассказывают. Большинство обывателей выслушает, да скажет: «Хорош заливать!» и пойдет дальше, не задумываясь. Про «Лоскутную» уже вовсю судачат, что там взорвался газ и лучше покупать свечи и керосинки. На фабриках взрывали ночью, да и слух дальше бараков с рабочими не пойдет… Но если напишет хоть одна большая газета — пропала империя. Взрывов будет в десять, двадцать, тридцать раз больше. Все бомбисты захотят, чтобы и про их подвиги сообщали в «Ведомостях» и «Известиях». А пока газеты нарочно не замечают взрывов и не пугают обывателя — никто бомбистов не боится, никто не слышит их требований, а следовательно, их террор бесполезен.

— Давайте укажем, что банда с Трехгорки громила котлы, а каким способом не сообщим, — не сдавался Мармеладов. — Пусть читатели сами фантазируют — может ломом корежили, а может и огнем жгли. Купцов же пугнем для острастки.

— Так можно. Но не сегодня. Сперва Бойчука арестуем, а потом уж пишите свои фельетоны.

— Сегодня ни строчки не напишу. К тому же время за полночь.

— Хорошо бы поспать, — зевнул Кашкин.

— И ты, подлец, сможешь уснуть? — возмутился Порох. — Зная, что Бойчук бродит на свободе, замышляет новый взрыв?

— Я сию минуту и на плахе, под топором палача заснул бы, — пробормотал городовой, отводя глаза.

— Отставить разговорчики! Везите арестованных в кутузку. Этого тоже забирайте… — следователь пнул связанного аптекаря, который заполз за мешки и затаился, надеясь, что про него все забудут. — И потом сразу в участок. Еще поработаем. Вся ночь впереди!

Часть четвертая. Месть и призраки

XXIX

Улиц здесь не было. Их заменяли вертлявые тропинки, темные тупики да просветы между заборами. Избы лепились друг к другу, сползали по склонам холмов и замирали в неловком равновесии на берегу, едва не опрокинувшись в мутную речку.

— Хапиловка, — сплюнул извозчик. — Овраг на овраге да вор на воре… Тебе точно сюда надо, барынька?

Лукерья куталась в шубу, убеждая себя, что дрожит лишь от холода.

— Та девица, с портрета… Приехала по этому адресу?

— Да, вон в ту мазанку. На углу, вишь? — взмах кнута указал нужное направление. — Я дальше не поеду, там коляска завязнет.

Журналистка подала ему пару монет.

— Дождешься меня?