Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 23)

Ей хотелось забыть обо всем и просидеть тут до самого вечера, млея и наслаждаясь, попивая чай и болтая обо всяких заграницах. Она-то, положим, нигде не была, но Бессарабец уж поездил по свету. У него много историй… А если к чаю добавить этих нежных сливок…

Клавдия строго одернула себя.

Нельзя забывать, что ее цель — не уют и сладости для себя лично, а счастье для всех. Настоящее счастье, без сахарной пудры и рюшей на занавесках.

— А я в Швейцарии работаю на железной дороге, — Гришка крошил пирожное на мелкие кусочки, но почему-то его не ел. — Подрядился помочь строителям пробить туннель в Альпах, чтобы поезда пустить напрямую, под горой. Так быстрее получится и безопаснее — не страшны лавины, камнепады. Моя взрывчатка очень пригождается! Уже на три версты углубились.

— Ого! На целых три версты? — удивилась Клавдия.

— Целых! Скажешь тоже. Там работы непочатый край, еще верст пятнадцать пробить надо. Платят за это прилично, больше, чем Бойчук за свои заказы, — он увидел, как напряглась тонкая шея Клавдии, и поспешил перевести тему. — На горных работах я испробовал новые взрывчатые смеси и привез из Швейцарии самые точные часы. Те три бомбы, что я раньше приготовил — это тыквенные семечки, по сравнению с моим новым шедевром. Вот!

Он вскочил в диком возбуждении, подбежал к комоду, распахнул дверцы с инкрустацией и достал серебряное ведерко для шампанского. Метнулся обратно, поставил на середину стола, безжалостно сминая пирожные.

— Вот! Смотри.

Внутри ведерка стоял большой жестяной куб с гремучим студнем, обложенный ватой. Крышка от бомбы лежала в кармане сюртука, мастер тут же достал ее, демонстрируя врезанный часовой механизм.

— Бомба с часами и магнитом! Представляешь? У нее дно магнитное! Прицепить на задок саней. Поставить стрелки, ну, например, на 15 минут, — он постучал ногтем по циферблату. — Точно в заданное время рванет так, что санки вперед лошадей полетят. А все, кто внутри, погибнут. Только я не успел ее закончить…

Гришка покраснел. По свежим порезам на гладко выбритых щеках и полоске мыльной пены на виске было понятно, с чем связано опоздание. Он хотел встретить Клавдию во всей красе. Хоть и понимал, что она никогда не станет его любовницей, невестой, женой…

— Я приготовил шляпную коробку, — продолжал Бессарабец, тщетно пытаясь скрыть смущение. — Такую по улице нести удобно. И даже если встретишь городового, тот ни за что не догадается, что внутри бомба. Решит, что ты от модистки идёшь, несёшь обновку своей хозяйке.

— А я похожа на служанку? — губы ее дрогнули — то ли от обиды, то ли пытаясь сдержать улыбку.

— Для меня ты прекраснее любой княгини, — сказал и в который раз покраснел, и тут же вернулся к деловому тону, хватаясь за интонацию, как утопающий за верёвку. — Ты неси осторожно, но ничего не бойся: я поставлю предохранитель из проволоки. Пока часы не заведут, взрыва не случится…

Он снял сюртук и повесил на спинку стула.

— В момент все закончу! Пять минут. Ты пока пей чай.

Клавдия не видела гришкиных рук, но и без того понимала, что он опускает в вязкий динамитный желатин стеклянную трубку, запаянную с двух концов. Это капсюль. Внутри белый порошок — гремучая ртуть. Сверху намотает проволоку, чтобы капсюль не болтался из стороны в сторону, загнет края проволоки наружу и плотно закроет крышку.

— Понесешь коробку — не прислоняй ее к железной ограде, — продолжал давать инструкции Бессарабец, — и на топор случайно не поставь. Примагнитится, потом не оторвешь. А если пойдешь по улице со шляпной коробкой, к которой прилип топор, это будет выглядеть подозрительно.

Он дурашливо высунул язык.

Клавдия засмеялась, звонко и весело, представив нелепую картину, и потому не услышала, как в глубине жестяной коробки раздался сухой треск. Но сразу поняла случилось что-то страшное. Румяные щеки Гришки побледнели, словно у мертвеца, пролежавшего ночь в выстуженной комнате. Она встала со стула и шагнула к нему. Помочь, спасти.

— Не подходи! Иначе оба погибнем.

— Что… — пересохшее горло не выпускало слова наружу. — Что случилось?

— Капсюль… Чертова трубка лопнула посередине. Я пальцем зажал, но не уверен, что смогу вытащить. Слишком глубоко утопил в студень, одна крупинка ртути выскользнет и… все…

Бессарабец расставил ноги пошире, для надежности. Сжал зубы, стараясь погасить нервный спазм, поднимающийся из живота и скручивающий тело в узел.

— Не сдавайся, родной! — ласковое слово вырвалось невольно, но никто из них не заметил этого. — Надо попробовать.

— Попробую, когда ты уйдешь отсюда в безопасное место.

— Но я не могу…

— Ты должна! Обязана уйти, слышишь?!

— Что ты такое говоришь, Гришенька…

— Правду. Я не хочу, чтобы ты умирала.

— А как же ты? — прошептала Клавдия.

— А что я? Бомбы создавал, зная, что от них люди погибнут. Не жалел этих людей, значит, сам жалости не заслужил. Если смогу и вытащу капсюль — возвращайся. Чай допьем. А если нет, помолись за упокой души.

Она устремилась к выходу, не видя ничего от набежавших слез.

— Стой! — окликнул Бессарабец. — На спинке стула сюртук висит. Возьми в кармане… Не в этом, в потайном, изнутри нашитом. Да! Нащупала?

Клавдия достала гильзу от револьверного патрона. Вместо пули в ней торчал шарик из хлебного мякиша.

— Что там?

— Стрихнин. Убивает мгновенно, а противоядий от него ещё не придумали.

— За… зачем тебе это?

— Все время ношу с собой. На случай ареста. Знаю за собой один грех — боли боюсь. Очень. Начнут жандармы пальцы ломать и я не выдержу, сдам всех. А они начнут, — вздохнул Гришка. — Непременно будут мучить. Они и с барышнями не церемонятся, такие непотребства творят… Возьми яд. Если придут за тобой, а бежать некуда, сыпь порошок под язык. И жандармы уже не смогут причинить тебе зла. Бери и беги!

Девушка опрометью бросилась к дверям.

— Стой! — всхлипнул он. — Не уходи так… П-поцелуй меня…

В этот миг она по-новому ощутила эту роскошную комнату. Прочувствовала каждый уголок, заботливо утянутый шелковыми обоями с орнаментом из бутонов и яблок. Стены как будто начали сжиматься. Ещё несколько минут и комната превратится в тесный гроб с богатой обивкой. Клавдия вернулась к столу и по крупным каплям пота, выступившим на лбу, по безумным искрам в глубине смородиновых глаз, и по этой просьбе, безнадежно-бесстыдной просьбе, прочла его будущее. Страшное и пустое. Она целовала Гришу как покойника, без страсти и возбуждения — эти губы уже умерли, в них нет ни тепла, ни подвижности. Живой труп, который затаит дыхание после этого счастливого момента и будет держаться, сколько сможет.

Минуту.

Две.

Максимум три.

А потом отпустит палец и станет воспоминанием.

Клавдия сбежала по лестнице, не закрыв за собой дверь — кого теперь стесняться?! В голове раскалённые молотки чеканили: «Наша борьба важнее любви, важнее жизни и даже смерти!» А она кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос, и гнала предательские мысли о том, что их лозунги — несусветная чушь, а борьба за светлое будущее — сплошной обман. Гораздо лучше жить в маленьком домике с дорогим сердцу человеком, растить детей, внуков…

От бильярдного стола к ней качнулся пьяница в пикейном жилете.

— Де-вонь-ка, иди ко м-м-мне!

В другой день Клавдия пронзила бы мерзавца раскаленным взглядом, обращая в пепел его мелкую душонку и чересчур раздутое самомнение. Но сегодня попросту шла насквозь, не сворачивая, заставив жилета отпрыгнуть с дороги.

— У, шлендра!

Она и на грубость не обернулась. Вышла на улицу, игнорируя злобное шипение швейцара. Поежилась от холодного ветра. Нечистая сила! Платок и душегрейка остались там.

В седьмом нумере…

Оконные стекла разлетелись мелкой и яростной пургой, а следом наружу вырвался дикий грохот — оглушающий, сбивающий с ног, отнимающий всякую надежду. Уже через секунду он раздробился на сотни отдельных звуков. Толстенные дубовые балки ломались с легкомысленным визгом. Громко скрежетала чугунная лестница, скручиваясь в замысловатый узел. Кирпичные стены осели внутрь, кряхтя и охая, будто баба с тяжелым коромыслом. Под обломками ворочались и стонали раненые. Клавдии показалось, что она различает голоса приставучего выпивохи, высокомерного портье и кондуктора, который был к ней добр. Может, ему повезло? Успел уехать на вокзал, встречать очередного богатея? Хотя, она об этом никогда не узнает, так не все ли равно. Теперь…

Над раскуроченным зданием поднимался дым. Все, кто не рухнул замертво, разбегались от гостиницы с воплями. Бомбистка же шла медленно, все той же утиной походкой.

Из питейной выскочили зеваки, а первее всех — Хруст с Огоньком.

— Шмидт успел передать коробку? — спросил громила.

Она покачала головой.

— И как нам дальше? Без чудо-бомбы? — запричитал юнец. — Неужели все насмарку?

— Остынь, Степка. А ты, милка, езжай до хаты. Вернется Бойчук, разберемся.

Хруст замысловато свистнул. Извозчики не реагировали, замерли, как завороженные, глядя на оседающее здание. Бомбист пнул ближайшего кучера, приводя его в чувства.

— Доставишь барышню, куда прикажет. Понял?

— Как не понять, — буркнул тот.

— Вот и чудно.

Он посадил Клавдию в коляску, заботливо укутал шерстяным одеялом.