Стасс Бабицкий – Гремучий студень (страница 12)
— Ишь, чего захотел! — та задохнулась от возмущения. — Я хоть из современных барышень, не чуждых прогрессу, чай, не в Тамбове за печкой сижу… А все же приличия не позабыла. Как некоторые!
Она поставила плошку с вареньем на угол стола и попятилась к двери.
— Ты с «двойными розами» хороводился, от них, поди, этим блудодейстом заразился. А мне такого не надобно!
— Не то, Симуня, не то, — отмахнулся сыщик. — Помоги достать пистолет.
— Господи Иисусе Христе! — перекрестилась служанка. — А кто же ей туда пистолет-то засунул?
— Ох, да выбрось ты уже из головы эту пошлую ахинею, — Мармеладов приподнял коверкотовый подол еще выше. — Посмотри… Да посмотри, не бойся. Видишь, потайная кобура с бедра съехала и зацепилась за край панталон. Такая вот неловкость. Надеюсь, ты не откажешься отцепить ее и достать пистолет? Иначе придется мне…
Серафима теребила косу и тянула шею, пытаясь разглядеть кобуру, но ближе подойти не отваживалась.
— Не знаю, не зна-а-а-аю… Как-то это все не по-христиански.
Сыщик раздраженно закатил глаза. Ему хотелось скорее покончить с этой неловкой и, вместе с тем, нелепой ситуацией.
— Ладно, Симуня. Задумайся на минутку, а что если бы помощь подобного рода потребовалась моему другу Мите. Помнишь почтмейстера? Вижу, что помнишь, вон, как щеки разалелись.
— Все выдумываешь, бездельник.
— Да ты послушай, не трындычи. Вернемся к Мите. Ему ты не затруднилась бы услугу оказать?
— Уж не затруднилась бы.
— Так вот Лукерья Дмитриевна для меня такой же друг, как и Митя. И ей нужна помощь.
— Пожалуйста, — жалостливо попросила Луша, — выручите меня.
— Чего не сделаешь для друзей-то, — вздохнула Серафима. — Ох, какие тута кружавки, оборочки! За их-то все и запуталось. Накрепко. Не журись, голубица, но придется чуток оторвать…
Послышался треск тонкой ткани.
— Забирайте свой левольверт. Ух ты, легонький какой, — она положила оружие на поднос, между двух наполненных чашек. — А я пойду, покамест вы еще чего не удумали.
Уже около двери служанка обернулась, спросила:
— Всякое в жизни видала, но бантик-то там зачем?!
Никто не ответил, и она вышла из комнаты, покачивая головой.
Лукерья старательно смотрела в окно, избегая встречаться взглядом с Мармеладовым. Тот пил остывший чай, зачерпывая ложкой варенье, и разглядывал револьвер.
— Стало быть, из этого малыша вы хотите застрелить Бойчука? — нарушил сыщик гнетущее молчание.
— Да! — Лукерья обрадовалась возможности вернуться к прежней теме и заговорила с излишним пылом. — Я подойду к нему поближе и выстрелю в самое сердце.
— Это будет ошибкой, — негромко сказал Мармеладов.
— Отомстить тому, кто бросил бомбу в г-на Чарушина? — вскинулась девушка. — А что же мне прикажете, простить убийцу и расцеловать?
— Полноте, Лукерья Дмитриевна! Прощать или нет — это личный выбор каждого. Я говорю о другой ошибке. Ваша безделушка годится лишь для того, чтобы велосипедисты могли бродячих собак отгонять. Голландцы придумали. Его и называют в Амстердаме: вело-дог. Выстрел громкий, пугающий, но внутри всего одна пуля, да и та, как видите, мелкого калибра, — сыщик разрядил пистолет и рассматривал патрончик. — Вы купили его в Петербурге?
— В порту, у одного матроса. За тридцать рублей.
— Вас обманули. За такие деньги можно купить надежный револьвер Кольта. Этому же красная цена — червонец, да еще и с пригоршней патронов. А вам дали только один?
— Мне больше и не надо, — закусила губу Лукерья. — Я буду стрелять в упор!
— Стрелять в сердце — большой риск. А ну-как пулька скользнет по ребру и уйдет в сторону? Или в крест на груди попадет? Это случается чаще, чем вы думаете. Нет, стрелять надо наверняка, в глаз, в ухо или вот сюда, в самое нёбо, — Мармеладов раскрыл рот и сунул ствол внутрь, — видите? Пуля пробьет мозг и человек умрет на месте, от кровоизлияния в голове.
Лукерья решительным жестом забрала у него пистолет и попыталась зарядить. Это получилось не сразу, поскольку пальцы дрожали — то ли от страха, то ли от гнева. Наконец, патрон уютно улегся в стволе, вело-дог закрылся с громким щелчком.
— Помогите мне найти Бойчука, — глаза журналистки ничего не выражали. — Жандармы считают его неуловимым. Бомбисты из Петербурга также не знают, где он скрывается. Но вы сумеете отыскать мерзавца!
— Вряд ли. У меня нет никаких зацепок. Отец и мать Бойчука в могиле. О других родственниках ничего не известно.
— Известно. Мне шепнули, где живут его бабка с дедом. В Нахабино, недалеко от Москвы. Как думаете, Бойчук может прятаться у них?
— Сомневаюсь. Если о родственниках бомбиста знаете вы, о них известно и жандармам. Стало быть, этот адрес под наблюдением. Да и не спрячешь в деревеньке банду, там каждый новый человек сразу на виду. А уж такая колоритная группа — великан, одноглазый… Нет, бомбисты в Нахабино не сунутся. Но порасспросить стариков не помешает.
— Я поеду туда немедленно! Все выспрошу, все разведаю…
— Ехать на ночь глядя? В этом нет смысла. Деревенский люд суеверный, вам никто не откроет. А если поднимете шум, то старики могут и сбежать. Нет, вам надо отдохнуть и завтра утром во всей красе появиться в «Ведомостях». Там уж и встретимся, а после обеда можно и в Нахабино ехать.
— Отправитесь со мной? Благодарю. Но теперь пора идти, — журналистка пыталась принять строгий вид, но неожиданно для себя зевнула — Вы правы. Как всегда правы. Я дико устала и хочу спать.
Сыщик потянулся за своим пальто.
— Я провожу вас.
— Нет, нет, что вы. Это неприлично.
— После всего, что между нами уже было…
— Опять ваши двусмысленности! Когда-нибудь захлебнетесь собственным ядом.
— Провожу хотя бы до извозчика. Время к полуночи, мало ли кто может встретиться.
— Я никого не боюсь! К тому же у меня есть оружие.
Она потянула пистолет из кармана шубки, но тот запутался в складках и вышла заминка.
— Тогда хотя бы научитесь носить его правильно. Например, в рукаве шубейки. Вот так, — Мармеладов взял ее за руку, отчего Лукерья вспыхнула, и показал, как лучше спрятать смертоносную игрушку. — Видите, гораздо удобнее. В случае какой неприятности вело-дог сам выпадет к вам в ладонь.
— Да, да, — она торопилась, чтобы скрыть свое смущение. — Прощайте, Родион… Романович.
XIII
Митя с подозрением оглядывал щербатое крыльцо.
— Никогда прежде не заходил в театр по служебной лестнице. На парадной красная дорожка да перила полированные. А тут рыбой пахнет, — он принюхался, — или еще какой мерзостью.
— А говорил, что увлекался театром, — напомнил сыщик. — Врал, выходит, о своих похождениях.
Почтмейстер наступил на первую ступеньку с чрезвычайной осторожностью, словно опасаясь, что она не выдержит его веса.
— Увлекался, конечно, как и все гусары. Ну как театром… Точнее сказать, актрисами.
— И что же, ни разу не врывался в гримерные с букетом цветов наперевес?
— Ой, что ты! Чуть не каждый вечер. Однажды, веришь ли, только букет и был, чтоб срам прикрыть, — протянул Митя мечтательно, вспоминая бурную молодость. — Но мы в обход не шли. Сцену брали штурмом, иной раз еще и «браво» в зале не отгремело, а мы уж свечи на рампе топчем.
— А наутро вам, поди, влетало от командиров?
— Так то наутро. А станет гусар думать про утро, если вся ночь впереди?
Почтмейстер захохотал и поднялся еще на две ступеньки. Остановился, обернулся к сыщику.
— В Петербурге оперу слушали. Итальянка пела Лючию Лямур-мур[6]. Такая хорошенькая… Мы еще в антракте поспорили с Ковничем: кто быстрее до барышни доберется, тот ее в ресторан и везет. Как поклоны закончились, я бросился в левую кулису, а Ковнич — в правую.
— И что было дальше? — заинтересовался Мармеладов.
— А! Было, — почтмейстер поднялся еще на ступеньку и снова остановился. — Я запутался в брошенных на пол веревках, свалился в провал за сценой. И сломал ногу. Ковничу тоже досталось. Налетел в темноте на крюк, к которому месяц подвешивают. Его спустили до половины, декорацию сняли, а крюк убрать не успели. Железяка тяжеленная, да еще и острая. Упал мой друг-соперник без чувств, с разбитой головой. Так и лежал, пока театр не опустел. На него случайно наткнулся сторож. Довел до умывальника, посадил в коляску. А я на другой стороне сцены сам выкарабкался, но к итальянке не пошел. Зачем? Все равно опоздал. Обозлился, доковылял до извозчика, поехал к полковому доктору. Смотрю, там Ковничу лоб бинтуют. Мы прогоготали всю ночь, распивая вино, а наутро…
— Вот-вот, Митя! Еще утро, а мы такими темпами до вечера в театр не попадем!
Сыщик обогнал своего спутника, но когда лестница кончилась и они оказались в просторном холле, спросил: