Стасия Викбурд – Яга на стиле (страница 10)

— Да иду я, — чуть громче сказала я Лилии Лил и двинулась в её сторону, стараясь выглядеть собранной, а не так, будто только что потеряла способность связно мыслить. — Феликс, узнай, что это за красавчик! — шепнула я фамильяру, когда оказалась достаточно далеко от Лилии, чтобы нас не услышали.

— Чего узнавать? — тихо мурлыкнул Феликс мне на ухо, и в его голосе слышалось лёгкое превосходство кота, который знает всё и даже немного больше. — Я и так всё знаю. Это Леший. Отвечает за силовую защиту территории. И, должен признать, с этой задачей он справляется на отлично, — добавил он с едва уловимым одобрением, будто даже его кошачья натура не могла не оценить такую мощь.

Когда я подошла, Лилия Лил покраснела от возмущения — цвет поднялся от шеи к щекам, как волна, которую невозможно остановить.

— Мы здесь по делу, — процедила она. — Идёмте, Ядвига. У нас ещё половина сектора не проверена.

Пока мы шли дальше, Лилия продолжала читать нотацию о дисциплине и приоритетах, и её слова ложились на лесную тишину, как камни на дно ручья — плотно, надёжно, не оставляя места для сомнений.

— Стражи Ковена должны быть сосредоточены на задаче, — говорила она, шагая вперёд с той же неумолимой уверенностью, с какой река течёт к морю. — Никаких личных симпатий, никаких эмоций. Магия требует хладнокровия.

— Хладнокровия? — переспросила я, невольно вспоминая горячие взгляды Лешего, от которых даже воздух, казалось, становился теплее. — Или просто тепла?

— Ядвига!

— Молчу, молчу, — я подняла руки в знак капитуляции, но в глазах у меня плясали озорные искры, которые не могли погасить ни серые мантии, ни строгие правила. — Просто иногда кажется, что без капли тепла магия становится… пустой.

Лилия только вздохнула — этот вздох был таким глубоким, что в нём слышалась вся история Ковена: века дисциплины, тысячи патрулей, сотни предупреждений, которые никто не хотел слышать.

Но я уже строила планы: как бы «случайно» оказаться на этой площадке завтра утром, когда первые лучи солнца будут скользить по траве, а воздух будет наполнен свежестью и предвкушением. Может, Леший снова будет тренироваться. А может, просто улыбнётся так, что даже самые строгие правила на мгновение перестанут казаться такими уж нерушимыми.

Феликс тихо мурлыкал рядом, и в этом мурлыканье слышалось что‑то вроде: «Ну что, теперь понимаешь, почему серые мантии — это ещё не приговор?»

— По крайней мере, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри разгорается не бунт, а что‑то другое — лёгкое, игривое, но не менее упрямое, — теперь у меня есть стимул приходить на патрулирование вовремя.

И пусть Лилия Лил пока не верила, что дисциплина и яркость могут уживаться. Пусть Ковен считал, что стиль — это роскошь. Я знала: иногда достаточно одной улыбки, одного луча солнца, одной искры, чтобы даже самый серый день стал чуть светлее. И я собиралась доказать это — шаг за шагом, патруль за патрулём.

Крошечное жилище и тихий бунт

— И это… всё? — я стояла посреди крошечной комнаты и пыталась осознать, что теперь это моё жилище на неопределённый срок. Пространство было настолько тесным, что, казалось, даже воздух здесь был упакован плотнее, чем в других местах — будто специально, чтобы не оставалось места для лишних мыслей и мечтаний.

Кровать у стены, стол, стул, шкаф — всё строгое, серое, безликое, будто созданное не для жизни, а для того, чтобы напоминать: ты здесь не для уюта, ты здесь для службы. Даже окно казалось каким‑то приглушённым, словно его специально зачаровали, чтобы снаружи не проникало слишком много света — будто яркость была здесь под негласным запретом.

Я подошла к окну и потрогала стекло — холодное, гладкое, без единого блика, будто оно не хотело ничего отражать. За ним виднелись башни Ковена, мрачные и величественные, как будто насмехались надо мной: «Ну что, привыкла к вечеринкам и блеску? Теперь привыкай к тишине и порядку».

— Ну, — Феликс запрыгнул на кровать, принюхался, покрутился на месте, будто пытался уловить все скрытые запахи этого места, потом улёгся, вытянув лапы, — могло быть хуже. Могли поселить в подвале. Там, говорят, водятся не только крысы, но и древние заклинания, которые шепчут по ночам.

— Могли, — буркнула я, обводя взглядом голые стены, которые словно впитывали в себя любой намёк на радость. — Но это не отменяет того факта, что здесь всё такое… серое. Как будто кто‑то взял и стёр все краски мира, оставив только оттенки мышиного.

В углу стояли коробки с вещами, выданными Ковеном. Они просто вызывали панический страх — как будто в них была упакована сама суть дисциплины: строгая, бескомпромиссная, не терпящая возражений. Я присела рядом и начала разбирать их, чувствуя, как настроение падает с каждой секундой, словно камни, которые тянут ко дну.

Мантии — все мышиного цвета, без единого украшения, ткани такие жёсткие, что, казалось, они хрустели при каждом движении, будто сами хотели напомнить: «Ты теперь часть системы, забудь про лёгкость». Постельное бельё — блёкло‑серое, будто выцветшее за сто лет, на ощупь — как наждак, который должен был со временем стереть и мою дерзость. Полотенца — жёсткие на ощупь и такие же унылые, с едва заметной меткой «Ков. № 3», словно даже полотенца здесь были пронумерованы и учтены. Набор базовых зелий в невзрачных склянках — «Успокоительное», «Концентрация», «Сон без сновидений» — будто Ковен заранее знал, что мне захочется сбежать от этой реальности. И, наконец, учебник «Основы дисциплины стражей разломов» в серой обложке, такой толстой, что я невольно содрогнулась: сколько же часов придётся провести за его изучением, прежде чем я смогу снова почувствовать, что живу, а не просто выполняю инструкции.

— Неудивительно, что все ходили с такими хмурыми лицами, — бурчала я себе под нос, перебирая мантии, которые шуршали, как сухие листья в безветренный день. — Да тут через неделю сама станешь такой же — серой и бесчувственной.

Я вздохнула и открыла свой чемодан. Вот где было настоящее спасение. На меня с радостью смотрели постеры с концертами магических рок‑групп — «Громовые руны», «Заклинатели ветра» — яркие, с огненными всполохами и сияющими гитарами, будто даже в бумаге жила частичка той энергии, которая заставляла залы взрываться аплодисментами. Рядом лежал яркий плед в оранжево‑фиолетовых тонах — подарок русалок, мягкий и пушистый, будто облако, которое решило стать вещью.

Да, дома я собиралась быстро, кидала всё, что попадалось под руку, но и то, что я сейчас доставала из чемодана, радовало меня с каждым разом всё сильнее, словно каждый предмет шептал: «Мы с тобой, мы не дадим тебе забыть, кто ты». Наборы разноцветного кружевного белья — лавандового, изумрудного, алого, с вышивкой и рюшами — будто маленькие флажки, которые заявляли: «Даже если снаружи ты в сером, внутри ты — праздник». Флакон «Эликсира радужного настроения» — всего три капли, но они меняли цвет в зависимости от эмоций: сейчас переливались нежно‑розовым, словно намекая, что всё не так уж плохо. Зеркало в резной раме, которое подмигивало мне, когда я была в хорошем настроении, и показывало мой идеальный образ, когда я чувствовала себя неуверенно. Маленький кристалл «Солнечного смеха» — он тихо звенел, когда рядом было что‑то весёлое, будто ловил радость и хранил её, чтобы потом поделиться. Пара туфель на каблуках с зачарованием «Лёгкость шага» — пусть и не для патрулирования, но для души, чтобы даже в самом строгом месте я могла вспомнить, каково это — чувствовать себя свободной.

Постепенно комната начала преображаться, словно просыпалась от долгого сна. Постеры заняли стены: «Громовые руны» теперь сверкали огненными рунами прямо над кроватью, будто обещали, что даже здесь можно найти место для магии и музыки. «Заклинатели ветра» раскинули крылья над столом, словно хотели унести меня прочь от серых будней. Плед укрыл кровать, добавив ярких пятен в серость, и комната сразу стала чуть теплее, чуть живее. Я аккуратно разложила бельё в ящик шкафа — цвета радуги спрятались под серой крышкой, но я‑то знала, что они там, и этого было достаточно. Кристалл «Солнечного смеха» я поставила на подоконник — он тут же зазвенел тоненько, будто смеясь над самой идеей того, что можно заставить мир быть только серым.

Я поставила зеркало на стол и улыбнулась своему отражению — и оно тут же подмигнуло мне в ответ, будто говорило: «Вот видишь, мы справимся».

— Ну вот, уже лучше, — прошептала я, оглядываясь по сторонам. — Теперь это хотя бы немного похоже на дом.

— Главное, чтобы Лилия Лил не увидела, — Феликс скептически осмотрел оранжево‑фиолетовый плед, потыкал его лапой, будто проверял, не исчезнет ли он от одного прикосновения дисциплины. — Она решит, что это нарушение дресс‑кода для интерьера.

— Пусть попробует что‑то сказать, — я поправила постер с «Громовыми рунами», который чуть не съехал, и в этом движении было столько упрямства, что даже воздух будто стал плотнее от моей решимости. — У меня есть права. И право на самовыражение — одно из них.

Феликс фыркнул, но в этом фырканье слышалось не столько осуждение, сколько привычное принятие моего безумия.

— Только не устраивай тут вечеринку, ладно? — пробурчал он. — А то нас выселят в подвал. И тогда даже русалочий плед не спасёт.