Стасия Старк – Мы те, кто умрет (страница 26)

Мои мысли обращаются к Джораху. Но я отбрасываю эту идею. Мне показалось, он боится императора. Кроме того, он признался, что имеет доступ только к половине Лудуса, а туннели были здесь с момента создания арены. По крайней мере, несколько человек должны были узнать ее секреты за эти годы.

Я могу придумать только одну причину, по которой тело было обнаружено именно сейчас.

Это способ выставить императора в дурном свете. И судя по тому, как он делает знак одному из хранителей сигилов, который мгновенно сжигает тело…

Это сработало.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Проходит несколько недель, прежде чем я снова встречаю Ти. Я продолжаю возвращаться к своему дереву, которое каким-то образом стало нашим деревом. И у меня щемит в груди каждый раз, когда я смотрю на его пустые ветви.

Кассия знает о знатном мальчике, но отказывается с ним встречаться.

— Он кажется злым, — говорит она.

Иногда он действительно бывает злым. Но и я тоже.

И за этой злостью, мне кажется, скрывается грусть.

Как и у меня.

Я решаю, что это будет мой последний визит к дубу, который я так люблю. Я не знаю, наказывает меня Ти или просто ненавидит.

Ему не следовало пытаться помешать мне уйти.

Мне не следовало его бить.

Он не должен был грубить.

Меня переполняют эмоции.

Когда я вижу, что он сидит на одной из самых высоких ветвей дерева — там, куда даже я боюсь залезть — глубоко в моей груди разливается умиротворение.

Он игнорирует меня, пока я забираюсь на дерево и устраиваюсь немного ниже него. Мы долго сидим в тишине.

Наконец, я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом.

— Прости, что ударила тебя, — говорю я.

Он сжимает челюсти, но кивает.

— Прости, что схватил тебя.

— Ты не можешь указывать мне, что делать, — осторожно объясняю я. — Я может и не аристократка, но я тоже человек.

Его взгляд задерживается на моем сигиле. Мы никогда не говорим о том, что на его лбу ничего нет. Я не понимаю, как он может быть знатным и не иметь герба.

Наконец он вздыхает.

— Мне тоже жаль. Я не хочу, чтобы ты уходила. Ты единственная, с кем я могу поговорить.

Я хмурюсь. Ти не особо разговорчив.

— Я не избегал тебя, — говорит он. — Я не мог вернуться. Мой отец заинтересовался моим обучением. Брат предупредил меня, чтобы я вел себя как можно лучше.

Я хочу узнать больше. Мне всегда было безумно любопытно, каково это — расти с отцом. Или со старшим братом, который бы заботился обо мне.

Но выражение лица Ти становится замкнутым и говорит о том, что он не хочет больше обсуждать эту тему. Поэтому я оставляю ее в покое.

— Чем бы ты занялась, если бы могла делать все, что угодно? — внезапно спрашивает он.

— Я бы стала целительницей.

В его глазах мелькает удивление, и я хмурюсь.

— Ты не веришь, что я могла бы стать целительницей?

— Нет, я верю. Просто… большинство людей, которых я знаю, не заинтересованы в том, чтобы помогать другим. Их интересуют только они сами.

В Торне в основном то же самое. Но иногда встречаются и хорошие люди. Например, как наша соседка, которая пожалела мою мать и оставила нам буханку хлеба посреди зимы несколько лет назад, когда родились мои братья. Или мясник, который иногда дает ей немного мяса сверх положенного, когда видит, как я стою рядом с ней, такая худая и грязная.

Я думала, что жизнь Ти легче моей. Очевидно, он привык получать то, что хочет. Но он не жестокий. Его просто нужно научить.

Я сделаю это. И однажды он станет добрым мужчиной. Может быть, когда он вырастет, он воспитает своих детей добрыми.

— О чем ты думаешь?

Ти ненавидит, когда я молчу не по его просьбе. Он часто требует, чтобы я делилась с ним всеми своими мыслями. И я обычно делаю это. Но что-то подсказывает мне, что эти мысли ему не понравятся.

Никто не хочет чувствовать себя частью какого-то проекта.

***

Я вхожу в ритм. Мечи, песок и пот. Пылающая кожа и напряженные мышцы, и все это усугубляется постоянной усталостью, которая не отпускает меня днем и ночью.

Губы Леона, сжатые от разочарования; мои ладони, покрытые волдырями и опухшие… Все это сливается воедино в течение следующих двух недель, пока внезапно от первых испытаний «Раскола» меня отделяет всего одна неделя.

В Лудусе появляется больше гвардейцев, внимательно следящих за нами. Сказать, что император был недоволен внезапным появлением мертвого гладиатора, — это ничего не сказать. По словам Мейвы, он провел следующий день, наблюдая за казнями на арене, которые продолжались, пока даже самые стойкие жители Лисории не смогли больше на них смотреть. Чтобы сгладить ситуацию император отдал приказ городским стражам раздать населению больше хлеба и фруктов.

Мне удается избегать Роррика, проводя большую часть времени в квартале гладиаторов. Вампиры не могут войти туда без личного приглашения, и, несмотря на явную нехватку интеллекта у некоторых других гладиаторов, даже они не настолько глупы, чтобы позволить вампирам, которые еще не являются гладиаторами, проникнуть туда, где мы спим.

Каждую ночь во сне я вижу Тирнона. Каждый день мне приходится отгораживаться от воспоминаний о Кассии. Как будто пребывание в этом месте разблокировало что-то внутри меня, и все, что я подавляла в течение шести лет, вырывается наружу. Шесть лет я пыталась забыть самые болезненные моменты своей жизни. Теперь они не оставляют меня в покое.

Сегодня утром у меня есть всего несколько минут, чтобы поговорить с братьями, прежде чем мне нужно будет встретиться с Леоном.

Наклонившись вперед, я внимательно смотрю на них. Зеленые глаза Герита полны сдерживаемого волнения, а в глазах Эврена затаилась печаль, которую он пытается скрыть.

— Что случилось?

Герит улыбается мне и поднимает руку. Мгновением позже к ней взмывает кусок пергамента, его золотой сигил сияет. Концы сигила слегка удлинились и загнулись. Мое сердце замирает.

— Ты пробудился.

Он кивает.

— Прошлой ночью. Но это неважно. — Он говорит это быстро, переводя взгляд на брата.

— Поздравляю, Гер. — Я улыбаюсь, и его улыбка сияет в ответ.

Мое сердце сжимается в груди. Пробуждение может быть опасным. И даже если нет, это важный момент. Момент, когда я должна быть рядом.

— Сделай это еще раз, — говорит Эврен, и Герит снова поднимает пергамент. Эврен смеется, толкая брата локтем, и завязывается легкая потасовка.

— У меня не так много времени, — говорю я, и Герит убирает руку с шеи брата. — Как ваш учитель?

— Хорошо, — отвечает Эврен, и тени исчезают из его глаз. Он всегда был одержим учебой. Когда его легкие были в особенно плохом состоянии и он был прикован к постели, мы с Гером приносили ему столько книг, сколько могли, одалживая их у всех, кто был готов их отдать.

— Мы изучаем Мортуса. — Эврен говорит тихо, но я все равно оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не слышит нашего разговора.

— Эв, ты знаешь, что нам не следует о нем говорить.

Эврен пожимает плечами.

— Наш учитель поощряет нас изучать его. Вампиры все время о нем говорят.

Я рассматриваю их. Большие глаза, сосредоточенные лица, настроение… возбужденное. Они полны энтузиазма. Учитель моих братьев в Торне едва мог объяснить основы чтения и арифметики, и впервые они изучают историю и географию. Я не буду подавлять этот энтузиазм.

— В таком случае, расскажи мне, что ты узнал.