Стас Самойлов – Сила правды (страница 4)

Каждый из них — звено в спирали молчания. Каждый носит в себе смутное, но от этого не менее страшное знание: система абсурдна и бесчеловечна. Но каждый молчит — потому что боится стать следующим. Это молчание миллионов и есть тот самый клей, на котором держится тотальная ложь. Не заговор злодеев в прокуренной комнате. Не злая воля тирана. А миллиарды крошечных, почти незаметных актов умолчания, ежедневной трусости и мелкого, понятного, человеческого самообмана.

Теперь — коротко о том, что происходит с мозгом и телом человека, попавшего в такое пространство. В первой главе мы говорили о когнитивном диссонансе и о том, как личная ложь выжигает ресурсы психики. Здесь мы имеем дело с еще более тонким и разрушительным уровнем — уровнем вынужденной тайны. Современная нейронаука располагает данными, от которых становится немного не по себе. Удержание значимой тайны (а участие в молчаливом поддержании системной лжи — это именно такая тайна: коллективная, разлитая на всех, но от этого ничуть не менее гнетущая) напрямую и губительно влияет на структуры мозга, в частности на гиппокамп.

Гиппокамп — древняя, тонко устроенная область, отвечающая не только за консолидацию памяти, но и за навигацию. Причем не только в пространстве физическом, где право-лево, но и в пространстве ментальном, где правда-ложь-свое-чужое. Когда человек вынужден годами держать в уме две параллельные реальности — то, что он на самом деле знает и видит, и то, что он должен демонстрировать вовне, чтобы его не съели, — гиппокамп перегружается. Это похоже на попытку идти одновременно по двум разным, несовместимым картам одной и той же местности. Рано или поздно вы просто заблудитесь вконец. Или рухнете от нервного истощения.

Именно это и происходит с Йозефом. Его психика сгорает не столько от самого по себе Процесса, сколько от той мучительной, неразрешимой работы, которую он вынужден выполнять ежесекундно: синхронизировать внутреннее, ясное знание о собственной невиновности и внешнее поведение обвиняемого, который обязан оправдываться неизвестно в чем. Он пытается играть по правилам игры, самих правил которой не знает никто. Он лжет — сам того не желая и не планируя, — просто тем, что принимает участие в этом абсурдном ритуале и не кричит.

И вот финал. Двое в черном ведут его на пыльный пустырь за городской окраиной. Кафка описывает состояние своего героя с леденящей душу простотой: Йозеф К. не удивлен. Он не возмущен. Он уже знает. Вернее, та часть его сознания, которая еще сохранила связь с реальностью, знала это с самого начала. Процесс, начавшийся с клеветы и разросшийся до размеров вселенной, не может закончиться ничем иным, кроме уничтожения человека. Потому что ложь, ставшая тотальной, не имеет другого выхода. Она должна либо быть разоблачена — что в этом мире невозможно по определению, ибо некому разоблачать и не перед кем, — либо поглотить своего носителя полностью и без остатка.

В следующей главе мы, наконец, покинем эти затхлые, безнадежные коридоры. Мы переместимся в Америку, но не в ту, где серые офисы и бюрократия, а в Америку джазового века — ослепительную, звенящую бокалами и фейерверками. Туда, где по ночам над заливом горит одинокий зеленый огонек, а в шикарном особняке некий загадочный мистер Гэтсби устраивает вечеринки, на которые съезжается весь Нью-Йорк. Мы посмотрим, как ложь работает не на уровне гигантской безликой системы, а на уровне одной-единственной, отчаянно, до сбитых в кровь костяшек желающей быть любимой человеческой души. Речь пойдет о Джеймсе Гетце, известном миру как Великий Гэтсби.

Глава 3. «Великий Гэтсби»: Жизнь на черновик

Есть ложь, рожденная страхом. Мы слышали, как она гудит в молчании коридоров «Процесса». Есть ложь, порожденная системой и растворенная в воздухе так, что не найти виноватого. А есть ложь совершенно особого рода, и распознать её труднее всего, потому что вырастает она не из подлости и не из трусости. Она вырастает из любви. Вернее, из того мучительного и прекрасного переживания, которое сам человек искренне принимает за любовь. И здесь мы вступаем на территорию, пожалуй, самую обманчивую и самую трагическую из всех, что нам предстоит исследовать. Потому что человек, лгущий во имя любви, кажется нам не злодеем и не слабаком, а мучеником. Мы склонны прощать его, мы склонны восхищаться красотой и размахом его самообмана. И ровно в этом благородном восхищении скрыта тонкая, изящная ловушка, в которую вот уже почти столетие один за другим попадают читатели маленького и горького романа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

Джеймс Гетц. Так звали мальчика, родившегося в семье бедных и не особенно удачливых фермеров из Северной Дакоты. У этого мальчика не было ровным счетом ничего: ни денег, ни связей, ни перспектив. Только рабочие руки, светлая голова на плечах и одно качество, которое в одних обстоятельствах становится спасением, а в других — смертным приговором. Воображение. Воображение, которое с самого раннего детства категорически, наотрез отказывалось мириться с той серой, убогой реальностью, что была предложена мальчику при рождении. И вот здесь, где-то между подростковыми мечтами и первыми унижениями бедности, происходит первый, решающий акт самообмана, который станет матрицей для всей его дальнейшей жизни. Джеймс Гетц принимает простое и чудовищное по своим последствиям решение: он — не Джеймс Гетц. Он придумывает себе новое имя, новую биографию, новую, блистательную родословную. Он становится Джеем Гэтсби.

И это, заметь, не просто смена паспортных данных «для красоты». Это самый настоящий онтологический переворот. Человек решает жить на черновик. Набело, в чистовике, пока что пусто и неуютно, а вот в черновике можно писать всё что угодно, без оглядки на скучные факты. Оригинал отныне выдуман, а реальность — лишь досадная помеха, которую нужно замазать, заштукатурить и закрасить толстым слоем золотой краски.

Встреча с миллионером Дэном Коди, этим медным истуканом эпохи первых больших капиталов, дает юному Гетцу не столько деньги (он в итоге не получит наследства, его обманут), сколько образование иного, куда более ценного рода. Он учится тому, как выглядят богатые люди. Как они говорят, как двигаются, как пьют, как смотрят на тех, кто беднее их, — этим особенным, рассеянным, слегка брезгливым взглядом. Это интенсивный курс молодого актера, готовящегося к роли всей своей жизни. И надо признать со всей справедливостью — актер из него выходит поистине гениальный. К тридцати с небольшим годам Джей Гэтсби обладает особым военным прошлым, особняком на Лонг-Айленде, гардеробом, сцена с демонстрацией которого входит во все учебники, автомобилем и репутацией, которые кричат на каждом углу: «Я всегда здесь был. Я свой. Я один из вас». Его вечеринки гремят на весь Нью-Йорк. Сотни, тысячи людей приезжают в его дом, пьют его шампанское, перемывают косточки его загадочному прошлому — но никто, никто не знает правды.

А правда проста и, если называть вещи своими именами, довольно жестока. Джей Гэтсби — бутлегер. Он сколотил свое сказочное состояние на нелегальной торговле алкоголем в эпоху сухого закона. Его деловые партнеры — люди с сомнительной репутацией и, скорее всего, с совершенно несомненным криминальным прошлым. Его особняк, его умопомрачительные рубашки, его гидроплан — всё это куплено на деньги, пахнущие не ландышами и свежестью залива, а контрабандным виски и риском тюремного срока.

Но Гэтсби не был бы Гэтсби, если бы делал всё это просто ради богатства. Его ложь имеет совершенно конкретного адресата. Её имя — Дейзи Бьюкенен. Женщина, которую он полюбил еще молодым и нищим офицером, когда был абсолютным никем и не мог предложить ей ничего, кроме разве что своего сердца. Женщина, которая не дождалась его с войны и вышла замуж за Тома Бьюкенена — человека её круга, её класса, её мира, грубого и надежного, как хороший банковский сейф. Женщина, ради которой, как всем нам поначалу кажется, и затеян весь этот грандиозный спектакль с разноцветными огнями, оркестрами и шампанским, льютимся рекой.

И именно здесь необходимо со всей силой нажать на тормоз и задать вопрос, который почему-то крайне редко задают себе романтически настроенные читатели. Кого на самом деле любит Джей Гэтсби? Живую, теплую, конкретную женщину по имени Дейзи — взбалмошную, не слишком умную, эгоистичную, прелестную в своей легкомысленности и, если уж быть до конца честными, довольно пустую внутри? Или он любит идею Дейзи — тот совершенный, выточенный до блеска образ, который он все пять лет разлуки пестовал и шлифовал в своем воображении? Психоаналитический взгляд на роман неумолим и не оставляет пространства для иллюзий: Гэтсби влюблен не в живого человека, а в собственную фантазию. Как пишет один из исследователей, Дейзи для него — «воплощение материнской любви», тот самый утраченный райский объект, с которым он отчаянно пытается воссоединиться, чтобы исцелить давнюю, гноящуюся детскую травму бедности и отверженности. Дейзи — это не человек. Дейзи — это символ. Символ мира, в который его когда-то не пустили и в который он решил войти любой ценой. И его знаменитая, разлетевшаяся на цитаты фраза — «Нельзя повторить прошлое? Ну конечно же можно!» — это вовсе не романтическое безрассудство. Это клинический симптом. Симптом человека, который настолько глубоко и бесповоротно увяз в собственной лжи, что перестал различать не только границы дозволенного, но и границы времени.