Стас Самойлов – Иммотал (страница 1)
Стас Самойлов
Иммотал
Этот небольшой рассказ, я написал, думая о свой дочери. Ева — папа очень любит тебя и желает тебе счастья!
Иммотал
Глава 1: Бремя вечности
Данил стоял у панорамного окна своей квартиры на сто сорок четвертом этаже и смотрел на город, который сам же помогал строить семьдесят лет. Башни-иглы уходили в облака, транспортные потоки пульсировали в такт невидимому алгоритму, люди — молодые, стройные, вечные — спешили по своим делам. Все они выглядели на тридцать пять. Данил тоже выглядел на тридцать пять.
Их настоящий возраст выдавали глаза.
Он заметил это однажды, лет пять назад, когда случайно увидел свое отражение в темном экране проектора. Лицо оставалось тем же, что и в день его последней «коррекции возраста», но взгляд стал другим. Глубоким. В нем поселилась тяжесть, которую не могла исправить никакая регенеративная терапия. Это была тяжесть ста двадцати лет воспоминаний, которые не помещались в одном взгляде, но давили оттуда, из-за сетчатки, из-за синапсов, из каждого уголка мозга, где нейроны сплетались в запутанные клубки прошлого.
— Данил Аркадьевич, до плановой диагностики сорок пять минут. Напоминаю: для точности данных, встроенный интерфейс будет отключен за тридцать минут до процедуры.
Голос дома — ровный, нейтральный, без единой эмоциональной модуляции. Он сам выбрал этот тембр десять лет назад после того, как предыдущий, более «живой» ассистент, стал вызывать у него раздражение. Искусственная эмпатия казалась ему теперь оскорбительной.
— Принято, — ответил Данил, не оборачиваясь.
Он провел ладонью по стене, и прозрачная поверхность окна превратилась в навигационную панель. Перед ним развернулась карта его памяти — визуализация, которую он обновлял каждый год. Синаптическая сеть сияла сложным узором, похожим на нейросеть самого города. Большая часть светилась холодным синим — это были активные, работающие воспоминания. Но по краям, ближе к височным долям, уже расползалось багровое свечение. Критическая зона.
Данил подавил привычное желание увеличить масштаб и рассмотреть, какие именно воспоминания попадают в красную зону. Он знал. Там были самые старые. Самые плотные. Самые… тяжелые.
Сорок минут он потратил на ритуал, который выполнял перед каждой диагностикой уже лет сто. Он прошелся по квартире, которая была не просто жильем, а архивом. Голографические панели на стенах хранили чертежи его первых проектов — тех самых башен-игл, что до сих пор определяли силуэт города. В шкафу, открытом для обзора, висели десятки наград: «Архитектор десятилетия», «Инженерный прорыв века», благодарственные знаки от пяти разных администраций города. На отдельной полке, под защитным полем, лежали дипломы на физических носителях — анахронизм, который Данил позволял себе из сентиментальности.
Каждый предмет здесь был якорем. Каждый напоминал ему о том, кто он есть. Архитектор. Инженер. Гений пространственных решений. Человек, чье имя значилось в учебниках по терраформингу городской среды.
Он коснулся пальцами одного из дипломов, и холод пластика под подушечками вызвал случайную вспышку воспоминания: ему тридцать (настоящих, биологических лет), он стоит рядом со сценой, на которой выступают учёные, в зале тысяча человек, овации, и кто-то рядом шепчет: «Мы теперь бессмертны, Данил. Понимаешь? Что будешь делать дальше?»
Тогда он не понял, что это не шутка. Что «бессмертный» — это не привилегия, а диагноз.
Клиника Забвения располагалась в старом районе, где архитектура еще сохраняла черты докоррекционной эпохи. Данил не любил сюда приезжать. Здание напоминало ему о времени, когда он только начинал, когда город был другим — менее стерильным, более шумным, более… живым. Ирония заключалась в том, что именно в этом здании он когда-то спроектировал систему несущих конструкций. Теперь оно служило храмом, в котором люди учились забывать.
— Данил Аркадьевич, — администратор встретила его у входа. Молодая женщина с идеальной кожей и пустыми глазами. Недавно прошла чистку, может быть, месяц назад. В ее взгляде еще не было усталости, но уже не было глубины. Свежая, как чистый лист, на котором еще предстояло написать новые сто лет воспоминаний.
— Доброе утро, — кивнул Данил.
Он прошел по коридору, стены которого были покрыты абстрактными узорами, призванными успокаивать. Узоры работали по нейроинтерфейсу, мягко гася тревожность. Данил чувствовал, как его пульс замедляется, дыхание становится глубже. Это раздражало его.
Кабинет диагностики находился в конце коридора. Дверь открылась бесшумно, и Данил вошел в помещение, напоминавшее скорее лабораторию, чем медицинский кабинет. Посередине стояло кресло-анализатор — знакомое до отвращения устройство с серебристой дугой, которая охватывала голову пациента сотнями микроскопических сенсоров.
Врач уже ждал.
— Данил Аркадьевич, — мужчина поднялся из-за стола. На вид — те же тридцать пять. Но в отличие от администратора, его глаза не были пустыми. В них читалась странная смесь усталости и ясности. Данил знал этот тип. Врач был Накопителем, как и он сам. Только Накопители могли лечить, управлять и создавать новое. Имея в голове базу данных собранную за сотню лет, такие люди являются настоящими специалистами в своей области.
— Доктор Верин, — Данил пожал протянутую руку. — Давайте без церемоний, приступим.
— Как пожелаете. Садитесь.
Кресло приняло тело Данила с идеальной подгонкой, словно было создано специально для него. Дуга сомкнулась над головой, и он почувствовал знакомое покалывание — сенсоры вошли в контакт с нейроинтерфейсом, вживленным еще в молодости.
— Начинаю сканирование, — голос Верина звучал откуда-то издалека, хотя он сидел в двух метрах. — Расслабьтесь. Не пытайтесь ничего скрывать или, наоборот, выдвигать на передний план. Просто не думайте ни о чём.
Данил закрыл глаза. Мир исчез.
Вместо него пришла пустота, в которой медленно зажигались огни. Каждый огонек — кластер воспоминаний. Миллиарды огней. Он видел их изнутри, как бог, наблюдающий за своей вселенной. В центре сияло яркое, плотное ядро — его профессиональная память. Структуры, формулы, алгоритмы, чертежи. Тысячи проектов, каждый из которых был выверен до миллиметра. Эта часть его мозга работала как отлаженная машина, потребляя огромные ресурсы, но продолжая функционировать с ювелирной точностью.
По краям тускнели личные воспоминания. Они были менее структурированными, менее «оптимизированными». Они занимали больше места, чем профессиональные знания, потому что хранились не в сжатом, а в полном, чувственном формате. Запахи. Цвета. Ощущения.
— Сканирование завершено, — голос Верина вернул его в реальность. Дуга отодвинулась, и Данил открыл глаза.
Врач смотрел на голографическую панель, на которой светилась объемная модель мозга Данила. Три четверти модели горели холодным синим. Но одна четверть — височные доли, зоны, отвечающие за долговременную память, — пульсировали тревожным багровым.
— Индекс заполнения, — Верин повернул панель так, чтобы Данил тоже видел. — Девяносто семь целых восемь десятых процента.
Данил смотрел на цифру, не моргая. Он знал ее. Чувствовал ее. Каждое утро, просыпаясь, он ощущал, как память давит на череп изнутри, как нейроны ищут место для новых впечатлений, сжимая старые, утрамбовывая их в переполненные хранилища.
— Критическая отметка — девяносто девять и пять, — продолжил Верин. — После этого начинается необратимая деградация. Сначала потеря кратковременной памяти, затем двигательных функций, а затем… — он сделал паузу, — затем личностного ядра.
— Сколько у меня времени? — голос Данила прозвучал ровно, почти равнодушно. Он не хотел показывать страх. Страх здесь считался признаком того, что человек недостаточно долго жил, чтобы научиться контролировать свои эмоции.
— При текущей скорости накопления — десять-одиннадцать месяцев. Меньше года.
Тишина повисла в кабинете. Где-то за стенами продолжал жить город, который Данил помог построить. Люди спешили, транспорт летал, солнце лило свой правильный свет. А здесь, в этой комнате, решалась судьба одного из его создателей.
— Я рекомендую, — Верин перешел на официальный тон, — начать подготовку к протоколу дефрагментации в ближайшие три месяца. Процедура стандартная. Нейросеть проведет анализ вашей памяти, определит наименее значимые для текущего функционирования кластеры и предложит их к удалению.
— Наименее значимые, — повторил Данил, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Кто определяет значимость?
— Алгоритм. — Верин не отвел взгляда. — Он учитывает частоту обращения к воспоминаниям, их связь с актуальными профессиональными навыками, а также…
— Я знаю, как это работает, доктор. — Данил поднялся из кресла. — Я знаю это лучше, чем вы. Я проектировал здания, в которых это изобрели.
Он направился к выходу, но у двери остановился.
— Доктор Верин, — сказал он, не оборачиваясь, — вы когда-нибудь проходили чистку?
Молчание было ответом.
— Нет, — наконец произнес Верин. — Пока нет.
— Но приближаетесь?
— Да. Как и все мы.
Данил кивнул, словно услышал то, что хотел.
— Скажите, — он все же обернулся, — вы боитесь?
Верин смотрел на него долгим взглядом. В его глазах — этих глазах Накопителя, помнящего слишком много, — промелькнуло что-то, похожее на обнаженную правду.