Стас Колокольников – Бог завещал мне Землю (страница 3)

− А дверь открыта была.

− Опять лазили, значит, дверь я закрывал. Ты чего там нашел?

− Да вот фотографию с дедом рассматриваю, я его живым не видел. Раньше как-то не думал о нем, а вот недавно стало интересно, что был за человек.

− Бабушку твою Антонину и деда Ивана я знал, я с ним в одной бригаде на паровозах, и на «Феде», и на «Терезе». Он машинист, я помощник, мне тогда лет двадцать было, неженатый еще.

Я удивленно уставился на соседа.

− А почему же я не знал? Бок о бок лет пятнадцать живем.

− Не спрашивал, вот и не знал.

− Ну да, верно… А какой он был, дед мой?

Дядя Коля пожевал губами, чуть нахмурившись, видимо, думая, что бы такое сказать, емкое и понятное.

− Паровоз любил он больше себя…

Сказал и замолчал.

− По-платоновски прямо, − вырвалось у меня.

− Что?

− Хорошо, говорю, понятно. Таким деда и представлял.

− Да, его потому и на фронт не взяли, такой машинист был. Лучший.

− А на фотографии тебя здесь нет, дядь Коль? − спросил я.

− Нет, здесь же одни машинисты, видишь, все в праздничных кителях. Чего здесь написано?

− Город Чесноковка, август 1953 года.

− День железнодорожника, − кивнул дядя Коля, − я простой «помогало» был, и то недолго, потом ушел с железной дороги, нервная работа. У тебя же отец вроде тоже машинистом был. Как он?

− На кладбище.

− Ох ты… Что ж так? Болел?

− Сердце. Сам же говоришь, работа нервная.

Потом мы в унисон стучали молотками, заколачивая окна на зиму. Иногда выглядывало солнце, и пропадало ощущение, будто мы заколачиваем гроб, а наоборот – появлялось, будто строим корабль.

Вернувшись, я засобирался.

− Уезжаешь уже, − удивилась мама. − Хоть бы пожил еще денек-другой. Куда ты теперь?

− Дела, мам, срочные. Я еще приеду. Не теряй меня, я недалеко. Ненадолго. В Барнаул, в Новосибирск сгоняю и потом недельку у тебя поживу.

Мне надо было что-то делать, что-то строить, куда-то стремиться, я не мог сидеть на месте. Зашнуровывая башмаки, словно услышал десять коротких сигналов ревуна на срочное погружение, я еле успел одернуть руку, когда когтистая кошачья лапа махнула откуда-то из-под стула, пытаясь мне помешать.

Как были тягостны минуты расставания. Где взять силы глядеть в грустные, готовые расплакаться глаза матери. Единственного человека на земле, кому ты нужен по-настоящему.

− Благословляю тебя, сынок. Буду за тебя молиться, − мама перекрестила на дорогу и поцеловала.

Мне было не по себе. Сердце прыгало у горла и шептало одно утешение, что все в мире живет по закону любви. И по нему жизнь даст шанс сделать счастливыми тех, кого любишь.

Последний свой шанс − надеюсь узнать об этом когда-нибудь точно − я использовал и в какой-то мере стал диспетчером и проводником для мамы. Когда она через три года умерла от болезни Альцгеймера, я был далеко, в автономном плавании. В ночь накануне вести о ее смерти приснился мне сон. Он, как явь, запомнился навсегда. Я стоял в нашей квартире у окна, прижав к стеклу лоб, чуть приплюснув нос. Чувствовал холод и твердость стекла. Чувствовал многое, и что все это неспроста, потому что ощущал − мама стоит рядом у окна. Но я не мог повернуть голову и только спросил: «Это ты, ма?» В ответ услышал: «Да. Кажется, я умерла… Что мне теперь делать, сынок?» Волнение охватило меня, такое происходило со мной впервые. А может и нет, может, когда-то было, в прошлых жизнях, на других станциях… Только как вспомнить, если вид за окном движется с неумолимой скоростью. И в этот момент я понял, что стекла уже нет. За окном я увидел высокое дерево, под ним в позе лотоса неподвижно сидел человек. Он чуть светился. Через несколько мгновений, не пошевелившись, он стартанул в небо. «Вот – делай, как он, давай за ним», − сказал я, понимая, что увидел скорый поезд на небо.

А пока я катился в полупустой электричке через безжизненное пространство, готовое стать зимой. Две пожилых женщины за моей спиной на соседней лавке переговаривались.

− И ты не хочешь, чтобы он вернулся?

− Нет, он бы все равно не стал жить со мной, я была такая рассеянная, как-то потеряла пылесос, так его и не нашли.

Понимая, что в моем случае, если держаться только за сегодня, сходишь с ума быстрее, чем если прикидывать свое будущее, я решил обзавестись планами. Предложение выдавать себя за ритм-гитариста пришлось кстати, тем более нужно было ехать в соседнюю область.

− Поедем на поезде, − сказал я отражению в зеркале, забирая вещи из гостиницы. – Деньги на билет надо найти сегодня.

− Что же вы ушли и ничего не сказали, − отчитывала меня администратор, пряча в карман всю мою наличность, − мы уже хотели в полицию сообщать. У вас все в порядке?

− Да, теперь в порядке. Раньше я ездил пузырем. Но это в прошлом.

− Пузырем? − не понимала администратор.

− Поехать пузырем на сленге железнодорожников означает поехать в резерве.

− Вы железнодорожник?

− Из отдела кадров.

За несколько дней до меня в город из Польши вернулся мой товарищ, он писал мне, предлагал встретиться. Когда-то мы куролесили от Кракова до Гданьска, набивая пузо копчеными колбасками, муштардой и пивом Tyskie. Моему другу вечно не сиделось на месте, но он переезжал из города в город не в поисках рая. Он просто любил перемены.

– Привет, капитан! – обрадовался Разин, увидев меня на пороге.

− Ты чего вернулся, Степа? Неужели здесь лучше, чем в Польше? Или паны так житья и не дают братьям-славянам?

− Не говори, помнишь, какие они бардзо нервные, что ни выходные − у меня драка с кем-нибудь из местных. Хотя вот брат мой Алешка человек мирный, язык знает, Варшава ему нравится. Прижился он там, нашел себе Милку, та по-русски ни слова, Алекса любит. А, ну ты ее видел. Но батя у нее и братовья такие курвы. А я вот… − Степа замялся. − В общем, в Москву перебираюсь. Погостить заехал.

− Просто погостить? На тебя это непохоже.

− Подругу отсюда хочу забрать, − нехотя признался Степа и перевел разговор. − А ты как? Ты вроде тоже вернулся. Не сходишь с ума от тоски по морю, как прежде?

− Ерунда, я в порядке. Приглашают ритм-гитаристом в одну модную в узких кругах группу.

− Да ну!

− Вот тебе и да ну, а я верхом на антилопе гну.

− Отлично, ты крут!

− Только, старина, у меня денег нет на поезд. Надо ехать в Новосибирск, «на собаках» неохота. Займешь?

− Сколько?

− Немного. Рублей пятьсот.

− Займу, двадцать долларов.

− Ну да, ты же, барин, из-за границы прибыл, − хохотнул я, радуясь, что быстро нашел деньги.

− А вид, Петь, у тебя шальной, − заметил Степа.

Он принес гитару.

− Порепетируем?

− Давай, – согласился я.

Степа любил электрогитары, в юности он выпиливал их округлые туловища из дерева, набивал «кишками» и оживлял. Парочку ему удалось собрать, звучали они довольно сносно.

Дурачась, мы изображали Элвиса Пресли. В Польше нашей любимой веселой игрой по вечерам было боготворить Элвиса.

− Возможно, Элвис и прослыл к концу жизни жирдяем, но он всегда был королем рок-н-ролла, – голосом мистера Коричневого из «Бешеных псов» говорил Степа. − Потом были другие, может, и покруче, но Элвис был первым.

− Однажды я подумал, − чужим баритоном подыгрывал я, − что в середине пятидесятых Элвис Пресли и Мерлин Монро были как две части одного существа, ну типа двуликого Януса. Пока они были вместе на Земле, и каждый занимался своим, их дела шли успешно. Только Элвис полез на экран со своими «Голубыми Гаваями», как тут же Монро уходит из этой жизни. Да и Элвису актерство не принесло удачи, он тоже вскоре сдал… Потом он еще раз явился миру, весь в затянутый в черную кожу, но это уже был траур по божеству Элвис-Монро. Сами по себе подобные божества безумно хороши, но они активно помогают тем, кто прожирает мир в труху, и потому они обречены.