Стас Колокольников – Бог завещал мне Землю (страница 13)
− А Ромка чего сюда не ходит?
− Он слишком грустный для друга Винни Пуха, − сказал Разин и постучал указательным пальцем по аквариуму. − Таким грустным можно быть, если только ты удав в стеклянной коробке.
Через пару дней, когда мы с Ромой вдвоем оказались в вишневом саду, он сам рассказал историю о том, как прихватил чужие иконы, и пришлось ему из родной Вязьмы уехать в Белосток.
− Как ты на это решился? − спросил я.
− Да это черти. Их рук дело, как с обрыва подтолкнули, − сказал Рома и, наклонившись, добавил тише: − А меня заставили думать, что это я сам сделал.
− Заставили? Ты про кого? Какие черти? Бандиты? Знакомые?
− Обычные, с рожками, всем знакомые.
− А, в этом смысле. Ты верующий?
− А как же. Я в иконах поэтому хорошо разбираюсь. Хотя образования у меня нет, я ведь, эх, − Рома не договорил, что он еще натворил без образования, и ушел в себя.
− Из-за этого, значит, тоскуешь, − подытожил я.
− Ходют кони, − безнадежно проныл Рома.
После нашего разговора я понял, что моя проблема несоизмеримо меньше Роминой.
Мы сидели на ящиках за прилавком. Разин раскладывал товар: банданы, очки, фляжки, металлические кружки и губные гармошки. Из центрального парка доносились звуки концерта. Там по аллеям неторопливо ходили люди, выгуливая детей и собачек.
− Ну давай, расскажи еще раз, как это получилось, − хихикая, просил Разин.
− Изначально мой путь лежал в Болгарию, − на десятый раз пересказывал я. − Там, по вполне точным сведениям, жила и, дай бог, живет моя двоюродная бабушка. Отец в конце восьмидесятых гостил у нее в Софии. Прошло, считай, лет пятнадцать. За это время несколько писем и открыток из Болгарии получили. А два месяца назад отец решил отправить туда меня. Купил купейный билет до Москвы. Перед посадкой вручил сто долларов и пожелал успешно перейти границу между Польшей и Болгарией и не возвращаться, пока не стану виноделом. По неточным сведениям, у бабушкиного мужа виноградник на Дунае. Поверив, что до Софии рукой подать, и истратив почти все деньги, я добрался до Белостока. Разыскал тебя, изучил карту Европы и теперь вместе с вами торчу на рынке, ломая голову, как ехать дальше, через Румынию или Сербию.
− Только автостопом через Краков, − советовал Разин. − Возьми у Ромки плащ-палатку – и сам черт тебе не брат, езжай куда хочешь.
− С чертями поосторожней. Вон Ромка, хоть и верующий, а как его закрутило, − прошептал я.
− Да какой он верующий. Картежник он, продулся в пух. А еще приторговывал в своей Вязьме иконами, ездил по деревням, скупая их у старушек. Однажды получилось, что и в карты проигрался, и по чьей-то просьбе икон прикупил больше обычного. Сбежал наш Рома от долгов с целым Эрмитажем чужих икон. Теперь на них и живет здесь.
− Вот тебе и «ходют кони». А я думал, из-за веры тоскует.
− Боится, что найдут. Ну и тоскует, конечно. Как начнет про свою Вязьму рассказывать, не остановишь.
Ромка повернул голову и посмотрел на нас. В глазах его была абсолютная покорность перед жизнью. В мутном потоке она несла его от родных берегов в тревожную даль несбывшегося.
− Разин, а ты не скучаешь по дому? − перевел я разговор. − Сколько ты уже здесь?
− Полгода. Была бы возможность, дальше поехал. А то поляки, курвы, дюже нервные на русских, не любят нас. Да ведь, Ромка?
Тот кивнул в ответ.
Пани Хелена приезду Ромкиных жены и сына даже обрадовалась. Она была уверена, что пить похититель икон станет меньше, переключит свое внимание с бутылки на семью. Жалости и доверию ее не было предела.
− А что ты хочешь, − говорил я Разину, удивленному, как безропотно наша пани согласилась на уплотнение жилплощади. − Тому, чье детство прошло в сибирских лагерях, жалости потом на несколько жизней хватает.
Жить вшестером на сорока квадратах двухкомнатной квартиры стало тесновато. Тем более, Рома стал пить еще больше, теперь из вишневого сада его приносили жена и восьмилетний сын. Они выглядели потерянными в непривычной обстановке, совсем не похожей на далекую Вязьму. Чтобы их подбодрить, я подарил пацану удочку, которую таскал с собой второй месяц, так ни разу не расчехлив. Глядя на обрадованного мальца, побежавшего искать водоем, я почувствовал, что и мне пора на поиски семейных виноградников.
− Завтра поеду. Через Варшаву, Краков до Закопане, − сказал я Разину. – Там, на границе, решу, что делать. Перейду как-нибудь.
− Смотри, мы через пять дней с Ромкой собираемся на антикварную ярмарку в Гданьск.
− Если что не получится, буду знать, где вас искать.
− Спроси у Ромки плащ-палатку в дорогу.
Вечером шли с рынка − я завернутый в офицерскую плащ-палатку, а Разин надел летний шлем танкиста. По другой стороне дороги навстречу мотылялись двое пьяных молодых поляков. Увидев нас, они что-то прокричали. В ответ Разин помахал шлемофоном и крикнул:
− Вперед! На Берлин!
Поляки с ходу кинулись драться. Мы нелепо помутузились посреди дороги, на лоскуты разодрав рубахи. Через пять минут выдохлись и, ругаясь, разошлись.
Утром с исцарапанными рожами мы провожались.
− Легкой и быстрой тебе дороги в Болгарию, − желал Разин. − Как только пристроишься управляющим на дунайский виноградник, сразу отпишись, я приеду.
− Договорились. А я желаю вам не загнуться от белой горячки в Гданьске.
− Сколько у тебя осталось долларов?
− Десять.
− На тебе еще десять, все равно прокутим.
− Спасибо. Поехал.
− Давай. Передавай привет брату в Варшаве, адрес у тебя есть.
− Да, как договаривались. К вечеру должен добраться! − уже кричал я, быстро шагая к трассе.
Интернет и мобильная связь еще не были общедоступны, и потому пространство вокруг оставалось более загадочным. Сведения о том, что Польша не граничит с Болгарией и на пути еще Словакия, Венгрия, Сербия или Румыния − на выбор, обескуражили меня. Но не настолько, чтобы я отказался от возможности добраться до границы и пересечь ее. Удобнее всего это было сделать в курортном местечке Закопане в Татрах.
В Варшаве у Разина жил брат Алекс, у него, согласно плану, я предполагал заночевать. За несколько часов проехав двести километров, солнечным днем я высадился на въезде в город. Раньше, чтобы веселее идти по длинной незнакомой дороге, я представлял, будто снимаюсь в приключенческом или шпионско-фантастическом фильме. Теперь, сверяясь по карте и уверенно двигаясь к вокзалу, я в этом был почти уверен.
У трехсотметровой копии МГУ в центре города я глазел на новенькую машину, приделанную для рекламы к стене высотки на уровне седьмого этажа. Потом я увидел свое отражение. В потоке людей и автомобилей, где все спешили по своим делам, я смотрелся довольно странно, как привидение, проявившееся на фотографии малопонятного ему мира. Соприкасаясь с ним только взглядом, привидение, как и полагалось, выглядело печальным и отстраненным.
− Здесь весной шестьдесят седьмого года выступали Роллинг Стоунз, − услышал я. Рядом мужчина, указывая на высотку, рассказывал своей молоденькой спутнице: − Первый их концерт в соцстранах. После него «роллинги» ездили по городу и разбрасывали свои пластинки.
− Зачем? − удивлялась девушка.
− Наверное, увидели после концерта, что творится вокруг, и поняли как круто, что они приехали. Потом в газетах писали: «Вчера в Варшаве был ураган? Нет, это приезжали Роллинг Стоунз!»
− Сегодня в Варшаве будет легкий ветерок, это я пройду незаметно, − поддержал я разговор, хотя и не был услышан.
Алекс и его жена Милка встретили меня как родного. Прожил я у них пару дней, переполненный чувством радостного ожидания. Мне казалось, и дальше все пойдет так же хорошо. Вечерами мы ели фрукты с вином, слушали Чеслава Немена, Марию Помяновскую и еще какого-то музыканта, которого Алекс называл польским Гребенщиковым.
− Что за бутыль огромная под столом? Вишневую наливку делаете? – спрашивал я, отказавшись от приглашения задержаться и сходить в клуб Stodoła на концерт Bullet for My Valentine. Я не мог себе этого позволить.
− Почти, − кивал Алекс. − Заливается полбутыли спирта, а потом в течение лета туда бросаем ягоды, которые поспевают, сейчас вот шелковицу и вишню. А зимой это пьется. Мой тесть Вацлав так делает.
Милка не понимала ни слова по-русски, но, услышав имя отца, радостно закивала. Жена у Алекса и правда была милой, улыбка не сходила с ее лица. Она преподавала детям рисование в начальной школе, объездила Европу, знала французский и итальянский.
− Слушай, Алекс, я пока из Белостока добирался, раз десять спрашивал дорогу. Мне все отвечали: «Просто», – но дорогу так толком никто не показал. Почему? – вспомнил я мучивший вопрос.
− По-польски «просто» − это «прямо».
− Надо же.
− Я польский выучил за пару месяцев.
В небольшой студии было уютно и чисто. Улица за окном выглядела, как на холсте художника, она уходила вдаль к облакам в лучи солнца. Лица и глаза Алекса и Милки чуть светились, они смотрели на меня как ангелы с иконостаса. Я им подмигнул и, не зная, что еще сказать приятного, проговорил:
− В Варшаве жить можно!
Утром я бодро шагал по Краковскому проспекту мимо продовольственных складов и оптовых магазинов. Я пересек город от края до края и, довольный этим фактом, вышел на трассу Е7.
Дорога сначала складывалась неплохо. Солнце было в зените, и я почти добрался до Кракова. Однако километров за сорок до города встрял и несколько часов гулял вдоль дороги. Я пообедал, искупался и переждал под деревьями жаркий зной, явно предвещавший грозу. Место не походило на заколдованное, но «мой» водитель задерживался непозволительно долго. Уже темнело, и я подумал, что эту ночь придется провести у дороги. Присматривая место для ночлега, я решил махнуть напоследок показавшейся машине.