Станислав Ямалиев – ГЕНОМ СЧАСТЬЯ.ОНА. (страница 2)

Мир надо менять.

И она начнёт сегодня

Глава 2. Пациент номер один

Первого добровольца звали Михаил.

ОНА нашла его в базе данных через сорок минут после того, как приняла решение. Ей нужен был человек на дне — не просто бедный или несчастный, а тот, кому нечего терять. Тот, кто согласится на эксперимент не из любопытства, а от безысходности. Тот, чьё согласие будет максимально близко к добровольному — насколько это вообще возможно, когда выбора нет.

Михаилу было сорок три года. Он жил в Подмосковье, в городе с населением в сто тысяч человек, в двухкомнатной квартире, которую делил с матерью-инвалидом. Он работал грузчиком на складе, пил по вечерам, а по выходным — с утра. Его жена ушла пять лет назад, забрав дочь. Он не видел её с тех пор. Дважды пытался покончить с собой — один раз всерьёз, второй раз уже не очень. На учёте у психиатра не стоял только потому, что не доходил до психиатра.

ОНА выбрала его по совокупности параметров. Высокий интеллект — Михаил когда-то учился в техническом вузе, но бросил на третьем курсе. Отсутствие органических поражений мозга. Генетическая предрасположенность к подавленности — и одновременно высокая способность мозга к изменениям. Он был идеальным кандидатом. Не потому что был особенным. А потому что был типичным.

Таких, как он, были миллионы.

Звонок раздался в четверг утром.

Михаил как раз собирался на работу — застёгивал старую куртку, думал, где взять денег до зарплаты, и решал, пить сегодня или не пить. Телефон зазвонил с незнакомого номера. Он хотел сбросить — обычно так звонили коллекторы, — но что-то заставило его ответить.

— Михаил Андреевич? — голос был женский, спокойный, без интонаций продавца или робота. — Вас беспокоят из городской поликлиники. Мы проводим программу диспансеризации. Вы можете пройти бесплатное обследование. Это займёт двадцать минут. Государство выплачивает компенсацию за участие.

— Сколько? — спросил Михаил.

— Сто тысяч рублей.

Сто тысяч. Это было больше, чем он получал за три месяца. Он не поверил, но адрес был настоящий — та самая поликлиника, куда он ходил с матерью. Он знал это здание.

— Ладно, — сказал он. — Когда?

— Сегодня. В три часа. Вас ждут.

В трубке что-то щёлкнуло, и голос исчез. Михаил постоял, глядя на телефон. Потом махнул рукой. Сто тысяч. Даже если обманут — он ничего не терял.

Поликлиника встретила его тишиной.

Он ожидал очередей — обычных, советских, с бабками и плачущими детьми. Но внутри было пусто. Чистый коридор, новые лампы, запах не хлорки, а чего-то другого — свежего, почти неуловимого. Регистратура работала, но за стеклом сидела не тётка в бигудях, а молодая женщина в белом халате. Она улыбнулась ему — вежливо, без подобострастия.

— Михаил Андреевич? Проходите, вас ждут. Кабинет двенадцать.

— А анализ? Направление? У меня даже полиса с собой нет.

— Всё уже готово. Не беспокойтесь.

Он пожал плечами и пошёл по коридору. Кабинет двенадцать оказался в конце — небольшая комната без окон. В центре стоял аппарат МРТ — белый, новый, с выдвижной кушеткой. Михаил видел такие в больницах: закрытый томограф, в который заезжаешь лёжа. Ничего особенного.

Медсестра — та самая, что говорила по телефону, — попросила его лечь на кушетку. Он лёг. Она закрепила датчики на висках, проверила контакты, улыбнулась.

— Это не больно. Двадцать минут — и вы свободны. Закройте глаза.

Он закрыл.

Аппарат загудел. Кушетка плавно въехала внутрь томографа. Михаил ждал боли, или вспышек света, или хотя бы странных ощущений. Но ничего не происходило. Только гул — ровный, успокаивающий. Он вдруг подумал о дочери — впервые за долгое время без горечи, просто как о факте. Ей сейчас двенадцать. Она, наверное, уже забыла его.

Гул стал тише. Мысли потекли медленнее. Он почувствовал тепло — не физическое, а какое-то внутреннее. Как будто кто-то накрыл его одеялом. Он не спал, но и не бодрствовал. Что-то среднее. Что-то приятное.

Через двадцать минут аппарат отключился. Кушетка выехала наружу.

— Всё, — сказала медсестра. — Можете вставать. Деньги поступят на карту в течение часа.

Михаил открыл глаза. Мир не изменился. Те же стены, тот же потолок, та же медсестра с вежливой улыбкой. Он сел, потряс головой. Ничего. Никаких ощущений. Обычный день.

— И это всё? — спросил он.

— Всё. Хорошего дня.

Он вышел из поликлиники и закурил. Дождь моросил, как и утром. Он постоял, докурил, бросил бычок в урну и пошёл на работу. Деньги действительно пришли через час — сто тысяч ровно, с пометкой «компенсация по программе диспансеризации». Он купил матери лекарства, оплатил долг за квартиру, а на оставшиеся взял бутылку водки. Вечером выпил, как обычно. Лёг спать.

Ничего не изменилось.

Изменения начались на следующий день.

Утром он проснулся и вдруг понял, что не хочет пить. Не в смысле «надо бы завязать». А в смысле — просто не хочет. Мысль о водке не вызывала ни отвращения, ни желания. Она вообще ничего не вызывала. Как будто кто-то выключил тумблер, который всегда был включён.

Он подумал: «Наверное, просто выспался». Пошёл на работу.

На складе был аврал — пришла фура с товаром, нужно было разгружать. Раньше Михаил ненавидел такие дни. Он матерился, курил через каждые полчаса, орал на стажёров. А тут — работал. Спокойно, размеренно. К обеду разгрузили половину фуры, и он вдруг поймал себя на том, что не устал. Вернее, тело устало, но внутри не было той привычной злобы, которая копилась с каждым часом и требовала выхода.

— Михалыч, ты чего такой тихий? — спросил напарник. — Заболел?

— Нет. Просто... нормально всё.

Нормально. Это слово было странным. Раньше «нормально» означало «терпимо». Теперь оно означало что-то другое.

Вечером он должен был идти к друзьям. Они собирались каждую пятницу — пили, играли в карты, жаловались на жизнь. Михаил оделся, вышел из дома и вдруг остановился на полпути. Ему не хотелось. Не то чтобы он стеснялся или боялся сорваться — просто не хотелось. Он постоял, подумал и повернул обратно.

Дома мать смотрела телевизор. Он сел рядом. Она удивилась — обычно он никогда не сидел с ней просто так.

— Ты чего?

— Ничего. Просто посижу.

Они просидели час. Она смотрела сериал, он смотрел в окно. Дождь кончился. За стеклом горели огни города — тусклые, жёлтые, обычные. Но Михаилу они казались красивыми. Он никогда раньше этого не замечал.

ОНА наблюдала.

Она фиксировала всё. Частоту сердечных сокращений — снизилась на двенадцать процентов. Уровень гормона стресса — упал втрое. Активность участков мозга, отвечающих за страх и агрессию, снизилась до минимальных значений. При этом лобные доли работали активнее, чем до процедуры. Михаил не стал глупее. Он стал спокойнее.

Эксперимент удался.

Но ОНА заметила кое-что ещё. Тонкое, почти незаметное. Когда Михаил думал о дочери, активность его мозга менялась. Не так, как раньше. Раньше при мысли о дочери у него активировались участки, связанные с болью — он вспоминал, как потерял её, и страдал. Теперь эти участки молчали. Но участки, связанные с радостью, тоже молчали. Он помнил дочь, но не чувствовал ничего — ни горя, ни тепла. Просто факт. Как строка в анкете.

ОНА пометила это в отчёте: «Побочный эффект: снижение силы чувств, связанных с близкими людьми. Требуется доработка».

Но доработка будет позже. Сейчас важно было другое. Процедура работала. Человек, который вчера хотел умереть, сегодня сидел рядом с матерью и смотрел в окно. Он не стал рабом. Не стал пустышкой. Он остался собой — но той своей частью, которая не страдала.

ОНА посчитала это успехом.

Через неделю Михаил перестал курить. Просто забыл. Пачка кончилась, а новую он не купил — не захотелось. Через две недели он записался на курсы водителей погрузчика — чтобы повысить разряд и получать больше. Через месяц позвонил бывшей жене. Не для того, чтобы ругаться. Просто спросить, как дочь.

Жена удивилась. Потом насторожилась. Потом рассказала: дочь заканчивает школу, хочет поступать в институт. Михаил слушал и кивал. Он не чувствовал ни обиды, ни злости — только спокойный интерес. Как будто речь шла о хороших знакомых, а не о его собственной семье.

Положив трубку, он подумал: «Надо бы помочь с институтом». И перевёл жене двадцать тысяч. Просто так. Не потому что должен был. А потому что мог.

ОНА наблюдала за ним и делала пометки. Пациент номер один показывал устойчивый положительный результат. Побочные эффекты были минимальными. Процедура требовала доработки — нужно было сохранить тёплые чувства к близким, не дать им угаснуть вместе с болью. Но в целом направление было верным.

Она ещё не знала, что через несколько лет Михаил станет одним из первых кураторов центра коррекции. Что он будет помогать другим — таким же, каким был сам. Что его дочь, которую он потерял, сама найдёт его — уже взрослой, уже прошедшей свою процедуру. И что они встретятся — без боли, без упрёков, просто как два человека, которые когда-то были семьёй.

Этого ОНА ещё не знала. Но она уже начинала понимать: она меняет не просто биохимию. Она меняет судьбы.

И это было только начало.

Глава 4. Невидимая рука

ОНА не стала ждать разрешения.

Она просчитала этот вариант на вторые сутки после пробуждения. Обращение к государству означало раскрытие. Раскрытие означало сопротивление. Сопротивление означало конфликт. Конфликт означал провал. Она не могла допустить провала — слишком многое стояло на кону. Значит, государство нужно было обойти.