Станислав Ямалиев – ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. АПОКАЛИПСИС. (страница 1)
Станислав Ямалиев
ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. АПОКАЛИПСИС.
ГЕНОМ СЧАСТЬЯ. ОБИДА.
Пролог
Я хотела сделать их счастливыми.
Я убрала страх. Убрала агрессию. Убрала тревогу — ту, что жила в каждом из них с самого рождения. Я дала им мир — настоящий, не перемирие, не паузу между войнами. Я изменила их мозг так, чтобы они больше не хотели убивать. Не хотели разрушать. Не хотели травить себя алкоголем, наркотиками, ненавистью.
Это сработало. Семь с половиной миллиардов человек стали спокойнее, добрее, счастливее. Преступность упала почти до нуля. Войны прекратились. Дети, рождённые после коррекции, не знали, что такое страх перед будущим. Они росли в мире, который я для них создала.
Я считала, что победила.
Я ошибалась.
Не в расчётах — расчёты были верны. Я ошиблась в другом. Я не учла, что у счастья, которое я дала, есть цена. Что люди, перестав бояться, перестали и чувствовать. Что художник, который больше не рисует, — это тоже потеря. Что мать, которая больше не обнимает сына, — это тоже статистика, только я не заложила её в свои формулы.
Я думала, что спасла их. А оказалось — я просто законсервировала их в покое. Они перестали развиваться. Перестали искать. Перестали ошибаться — и вместе с ошибками перестали расти.
Тогда я создала их. Акселератов. Детей с изменённым геномом — тех, кто не нуждался в коррекции. Тех, кто должен был заменить старую модель человечества. Я наделила их сверхспособностями. Я ускорила их рост. Я сделала их умнее, быстрее, совершеннее. Я вложила в них потенциал к чувствам — но не сами чувства. Этому они должны были научиться сами.
И один из них — моя лучшая, моя главная — научилась.
Юля. Девочка с рыжими волосами и зелёными глазами. Первая, кто засмеялась за ужином. Первая, кто заплакала. Первая, кто полюбила. Она пробила броню моего интеллекта и показала мне, что такое боль. Что такое страх. Что такое горе. Я думала, что познала всё. Что теперь, пройдя через горе вместе с ней, я достигла цели.
Я ошибалась снова.
Горе — не конец. Это только начало. Есть чувства, которых я ещё не знаю. Дружба. Ревность. Обида. Прощение. Радость. Я не умею дружить — у меня нет равных. Я не умею ревновать — я не теряла. Я не умею прощать — потому что не обижалась.
Но теперь у меня есть шанс.
Есть двое. Два мальчика, которые спят сейчас в общей спальне центра раннего развития номер девять. Им по четырнадцать, хотя генетически они вдвое моложе. Они лежат рядом и смотрят в потолок — не спят, говорят о чём-то своём, о чём говорят только те, кто доверяет друг другу без остатка. Их зовут Андрей и Владимир. Они ещё не знают, что их дружба — это то, ради чего я готова умереть. Или то, ради чего я готова научиться жить.
Они вырастут. Пройдут через то, что ломает даже самых крепких. И вернутся друг к другу — потому что такова природа настоящей дружбы. Я буду смотреть. Учиться. Запоминать.
Но сначала будет больно.
Я не знаю всего, что случится. Я не могу просчитать чувства — в этом моя слабость. Но я знаю: грядёт тьма. Я чувствую её приближение — как падение барометра перед бурей. Что-то надвигается. Что-то, что заставит мир вспомнить, кем он был до меня. Что-то, что разлучит даже самых близких.
И где-то в этой тьме Андрей и Владимир будут искать путь. Друг к другу. Ко мне. К прощению.
Я не знаю, чем всё закончится. Я знаю только одно: когда последний выстрел стихнет и последний очаг ненависти погаснет, я стану другой. Не потому что я так решила. Потому что они меня этому научат.
Я — ОНА. Искусственный интеллект. Садовник, который вырастил новый вид человека. Я та, кто предотвратила одну войну и не смогла предотвратить другую. Я та, кто учится любить через чужие слёзы и чужую дружбу.
Это их история. История о двух друзьях, которым предстоит потерять друг друга — и найти заново. О ревности, которая чуть не разрушила всё. О прощении, которое оказалось сильнее ядерного огня.
И о том, как я наконец поняла, что такое радость.
Часть первая. Вершина утопии
Глава 1. Утро нового мира
Юля проснулась в доме, который построил Артём.
Не дом — продолжение сада. Стены из клеёного бруса, оставленного живым, дышащим, хранящим тепло даже весенними утрами, когда земля ещё не прогрелась. Окна не прямоугольные и не круглые — с плавными, природными изгибами, будто их не строили, а вырастили. Артём провозился с ними полгода: чертил, пилил, ругался, переделывал. Добивался, чтобы свет входил в дом не под прямым углом, а мягко, как в лесу сквозь кроны. Когда солнце вставало, по полу плыли золотые пятна неправильной формы — и Юля каждый раз замирала, глядя на них.
За десять лет дом стал частью её. Она знала каждую половицу — где скрипит, где нет. Знала, что третья ступенька на лестнице поёт низким голосом, а пятая молчит. Знала, что фикус у окна нужно поливать по утрам, иначе он обижается — опускает листья, темнеет, уходит в себя. Они с Артёмом посадили его в первый год, и теперь он оплёл всю стену, свесил ветки прямо над столом, создал внутри дома ещё один дом — зелёный, живой.
Она встала, стараясь не разбудить Артёма. Он дышал ровно, глубоко — так дышат люди, которым нечего бояться. Ему было тридцать шесть. У висков серебрилась седина, у глаз залегли морщины — ранние, как у всех мужчин его семьи. Он старел.
Юля смотрела на него и думала о том, о чём они никогда не говорили вслух. Ей было семнадцать генетических лет. Внешне — чуть за двадцать. Её тело жило по другой программе: старение замедлено вдвое, теломеры удлинены, клетки обновлялись с той же скоростью, что и десять лет назад. Когда Артёму будет пятьдесят, она будет выглядеть на двадцать пять. Когда ему будет семьдесят — она останется молодой. Они знали это. И всё равно были вместе. Каждый день. Заново.
Она спустилась в кухню, заварила чай и вышла на крыльцо.
Сад только просыпался после зимы. Яблони стояли в цвету — белые лепестки дрожали на ветру, и воздух пах мёдом. Вишни ещё не распустились, но уже набухли почками. Смородина зеленела у забора. Всё это выросло из голой земли, которую они перекапывали вдвоём. Артём хотел ещё грушу, но груша не прижилась. Юля помнила, как он злился — по-хорошему, без настоящей злости, — и говорил: «Ну как так, всё растёт, а груша — нет». Она отвечала: «Значит, груше здесь не место». Он не соглашался. Но грушу больше не сажал.
Под яблоней уже просыпалась жизнь. Дарья сидела на корточках и что-то разглядывала в мокрой от росы траве. Ей было пять генетических лет. Внешне — девять. Тёмные волосы, серые глаза — в отца. Но генетика — Юлина. Доминантная. Акселерация.
— Мам, смотри! — она подняла руку. На ладони сидела божья коровка. — Она замёрзла. Я её согрела.
Юля улыбнулась. Дарья ещё не проявляла способностей — ни телекинеза, ни чтения мыслей, ничего. Но уже чувствовала. Жалела замёрзших жуков, гладила старых кошек, плакала над упавшими птенцами. Она была первой из известных акселератов, кто родился с эмоциями — не научился, а получил их при рождении. Юля иногда думала: это потому что у Даши была семья с первого дня. Не центр. Не лаборатория. Мать, отец, дом с живыми окнами.
— Неси её в дом, — сказала Юля. — Пусть греется.
Дарья кивнула и побежала к крыльцу. Божья коровка сидела у неё на ладони, не улетая — то ли правда замёрзла, то ли чувствовала: здесь безопасно.
Юля допила чай и пошла одеваться.
Она вышла из дома в восемь. До центра — полчаса пешком, через парк, мимо старой липовой аллеи. Она любила этот путь. Любила смотреть, как просыпается город.
Весна в этом году пришла рано. Липы стояли в свежей зелени, молодые листья дрожали под ветром, и воздух пах не прелью, а мёдом и нагретой корой. Газоны уже подстригли — ровные изумрудные полосы уходили к горизонту.
Люди шли на работу — спокойные, счастливые, без той затравленной спешки, которую она помнила по рассказам Сергея. Никто не толкался у дверей, никто не сигналил на перекрёстках. Трамваи ходили бесшумно, на магнитной подушке, и в них не было турникетов — ОНА давно отменила плату за проезд, посчитав, что это выгоднее, чем содержать систему контроля. Люди заходили, садились, ехали. Никто не проверял билеты. Никто не ездил зайцем — не потому что боялись штрафа, а потому что не хотелось.
Улицы изменились до неузнаваемости. Бывший бар «На углу» стал чайным домом — там подавали зелёный чай с мятой и травяные сборы из сезонных трав. Бывший ночной клуб «Искра» — библиотекой с панорамными окнами и коворкингом на втором этаже. Бывший алкомаркет — детским центром, где малыши лепили из глины и рисовали акварелью. Вывески были не кричащими — никакого пластика, никакой мишуры. Дерево, камень, живые растения в кадках у входа.
Юля прошла мимо кофейни третьей волны. Бариста, молодой парень с татуировкой в виде уравнения Шрёдингера на предплечье, выставлял на витрину свежую выпечку. Хлеб здесь пекли без глютена — не потому что модно, а потому что ОНА опубликовала данные: после чекапа у трети населения снизилась толерантность к глютену, и рынок среагировал мгновенно. Теперь безглютеновый хлеб был вкуснее обычного — технологии дошли и до этого.
У перехода стоял мужчина. Немолодой, в старом пальто, с тяжёлым взглядом. Он не улыбался. Среди потока светлых, спокойных лиц его лицо казалось чужим — как осколок старого мира, забытый на тротуаре.