Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 89)

— Ты не расстраивайся, Танечка, но я должен сказать тебе всю правду, хотя она и очень горькая, — опустив глаза, произнес редактор. — Особенно в твоем нынешнем положении. Твою статью в «Известиях» обсуждали на бюро обкома. На нем приняли решение освободить Казаркина от занимаемой должности. Но ты не торопись радоваться, — сказал Александр Николаевич, заметив, что при этих словах Таня даже приподнялась с места. — Казаркина направляют учиться в академию общественных наук. Через три года он вернется оттуда со степенью кандидата исторических или философских наук и будет руководить уже всеми нами. Хуже, что на бюро шел разговор о тебе. Секретарь обкома по идеологии откуда-то узнал, что ты увольняешься из газеты. И прямо спросил меня: не собираюсь ли я брать тебя на работу? Получилось бы, что областная газета поддерживает тех, кто свергает с должностей секретарей райкомов. Все члены бюро согласились с этим. У них ведь своя логика. Они думают о себе.

Тане показалось, что рушатся все надежды. Она почувствовала себя совершенно раздавленной и выброшенной на улицу. Да так оно, в сущности, и было. Она оказалась без работы, без своего угла, без каких-либо средств к существованию. А ведь ехала сюда с такими надеждами, с такими планами на будущее. Что она теперь скажет Андрею, как посмотрит ему в глаза?

Однако на самом деле все было не так уж и безнадежно. Александр Николаевич не только хорошо понимал ее состояние, но чувствовал свою вину перед ней. Ведь это ему пришла в голову идея напечатать статью в «Известиях». Вот почему все эти дни он думал, как помочь Татьяне.

Вариантов было немного. Либо многотиражка, либо должность референта в каком-нибудь учреждении. Но Таня была не просто журналисткой. Она владела пером, неординарно мыслила, ее материалы были всегда интересны. Она не могла без газеты, и это хорошо понимал Александр Николаевич.

— Держись, подруга, — улыбнулся он Тане, доставшей из сумочки платок. У нее заблестели глаза и начали дергаться губы. — Никакой трагедии не случилось. Я договорился с областной молодежной газетой. Тебя туда возьмут. Мало того, дадут комнату. А через полгода перейдешь к нам. Надо, чтобы история с Казаркиным немного забылась.

Александр Николаевич снял трубку и набрал нужный номер.

— Сергей, — сказал он, понизив голос. — Сейчас к тебе придет Таня Ростовцева. Сделай для нее все так, как договорились, — и, повернувшись к Тане, пояснил: — Редактор молодежки Сергей Загороднев ждет тебя. Но знай, что всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Ты девушка с характером, я думаю, полгода выдержишь без всяких проблем. И не вешай носа. Жизнь прекрасна и удивительна. Когда-нибудь ты это поймешь.

Александр Николаевич встал из-за стола и попрощался с Таней за руку. Спустившись по лестнице, она очутилась на улице. По небу ползли низкие облака, дул холодный, по-настоящему осенний ветер. На душе у Тани стало еще тоскливее. Она постояла на тротуаре, не зная, куда направиться. Показываться в таком настроении в редакции молодежной газеты ей не хотелось. Таня уже повернулась, чтобы идти в гостиницу, и в это время лицом к лицу столкнулась с Верой Калюжной, своей сердечной университетской подругой. Верка чуть было не выронила кулек с пирожками, который держала в руках.

— Танька! — закричала она на всю улицу. — Неужели это ты? Поверить не могу. Шла и думала сейчас о тебе. Уже решила: первая моя командировка — в Андреевское. Безумно хотелось увидеть тебя, тем более после такой оглушительной статьи.

— Как ты здесь оказалась? — удивилась не менее ошеломленная Таня.

— Как? Я работаю в «Молодежке». Уже почти месяц.

Таня не видела Верку более трех лет, с тех пор, как они получили университетские дипломы. Таня уехала в Андреевское, а Верка — в Курганскую молодежную газету. Они изредка переписывались, но не ради того, чтобы излить душу, а скорее напомнить друг другу о себе. Правда, с полгода назад Таня писала ей о своих переживаниях по поводу прочности семейных уз. На что Верка ответила: заведи ребенка и все встанет на свои места.

Верка почти не изменилась с тех пор, как они расстались. Разве что чуть-чуть раздобрела, да лицо стало покруглее. Тане часто не хватало ее, особенно в трудные минуты. Верка никогда не унывала, она легко жила, легко относилась ко всему. Таня посмотрела на ее простенькую серую юбку, на шерстяную кофту-самовязку и спросила:

— А каким все-таки ветром тебя занесло в Среднесибирск?

— Надоело в Кургане. Там жизнь стоит на месте. Каждый репортаж высасываешь из пальца, писать не о чем. А здесь люди на работу летают на вертолетах, открывают месторождения нефти, строят новые города. Ты не можешь себе представить, как я тебе завидовала. Как у тебя с Андреем?

— Едет переучиваться на АН-24.

— Ну, вот видишь. А ты?

— Иду устраиваться на работу.

— Так вы уехали с Севера?

— Уехали, — тряхнула головой Таня.

— А куда ты идешь? — спросила Верка.

— К твоему редактору.

— В «Молодежку»?

— В «Молодежку», — ответила Таня.

— Ты не поверишь, как я рада, что мы опять будем вместе, — она попыталась обнять Таню и опять чуть не выронила из кулька пирожки.

— А вот представь себе, верю, — ответила Таня, почувствовав, что у нее начинает улучшаться настроение. И тут же спросила: — Ты не замужем?

— Не везет мне на мужиков, — сказала Верка и взяла Таню под руку. — Пойдем, я тебя провожу к редактору.

Разговор с Сергеем Загородневым, оказавшимся молодым, широкоплечим, приветливым парнем, еще более поднял настроение Тани. Он почти не расспрашивал ее, ему все рассказал Александр Николаевич. Загороднев просто собрал в кабинете всех сотрудников и представил им нового корреспондента. Узнав, что они давние подруги с Верой Калюжной, редактор даже обрадовался.

— Тем легче вы найдете общий язык, — сказал он. — Ведь жить вам придется в одной комнате.

Эта комната оказалась здесь же, в редакции. Она находилась в полуподвальном помещении. Комната была убогой и темной.

— Мы с тобой здесь будем, как дети подземелья, — оглядевшись, сказала Таня подруге.

— Не дети подземелья, а дочери нашей передовой советской эпохи, — поправила Вера.

Но в душе Таня обрадовалась и этой комнате. «Пока Андрей будет учиться, выдержу, — подумала она. — А там, может быть, найдем что-нибудь получше».

МЕТРЫ ИЛИ ОТКРЫТИЯ?

Таких морозов, какие стояли перед Новым годом, Остудин еще не знал. Воздух серебрился от кристалликов льда, дыхание замерзало у самых губ, оседая куржаком на ресницах и ушанке. Остудин шел на работу, прикрывая лицо меховой рукавицей. Снег под унтами скрипел и сухо похрустывал, словно мелко истолченное стекло. Желтобрюхий жуланчик, пытаясь перелететь улицу, перевернулся, как подстреленный, и упал под ноги Остудину. Роман Иванович нагнулся, поднял птицу и увидел, что она жива. Жуланчик смотрел на него маленькими, похожими на черные бусинки глазами, словно просил о помощи. Остудин сунул его в рукавицу, не зная, что делать с находкой.

Над Таежным поднимался мглистый серый рассвет. В окнах соседнего дома, в котором жил тракторист экспедиции Быстров, горел свет. Сам Быстров копошился во дворе у стога сена. Он был одним из немногих жителей поселка, державших корову. И Остудин подумал, что коровья стайка — единственное место, где в такую стужу может спастись птица. Быстров, кряхтя, поднял над головой огромный навильник сена и понес его корове. Остудин двинулся за ним.

Дверь в стайку была приоткрыта, из нее белыми облачками выкатывался пар. Услышав за спиной скрип шагов, Быстров обернулся, узнал Остудина и остановился. Начальник экспедиции еще ни разу не заходил к нему. Роман Иванович достал из рукавицы жуланчика и, показав его Быстрову, спросил:

— Не пустишь на постой? Сейчас на дороге подобрал. Прямо передо мной свалился.

— Куда же его деть? — ответил Быстров, открыв ногой стайку.

В стайке было сумрачно и тепло. Быстров уложил сено в ясли, около которых задумчиво пережевывала жвачку рогастая черно-пестрая корова, и повернулся к Остудину. Роман Иванович разжал ладонь, жуланчик испуганно вспорхнул и уселся на ясли.

— У меня их тут несколько штук, — Быстров кивнул в сторону птахи. — Чуют, где тепло, — он уперся грудью в черенок вил, спросил: — Морозов-то таких, поди, еще не видывали?

— Не приходилось, — признался Остудин и потрогал кончиками пальцев правую щеку. Она горела после обжигающего холода.

— Нонче погода, словно сдурела, — задумчиво сказал Быстров. — Не дай Бог поехать в тайгу да поломаться.

— А ехать надо, — заметил Остудин.

— Вот я и говорю: упаси Бог поломаться. Враз околеешь.

Остудин понял, на что намекает тракторист. Руководство экспедиции торопилось проложить зимник на Кедровую площадь. Бригада Вохминцева заканчивала там бурить первую скважину. Но у буровиков кончились летние запасы, и теперь даже солярку приходилось завозить вертолетом. При таком снабжении многое не сделаешь. Остудин ковырнул носком унта коровью подстилку, спросил:

— Ты думаешь, в такие морозы до Кедровой не добраться?

— Добраться-то можно, — ответил Быстров. — Но кто же захочет в такой мороз отрываться от теплой печки?

Кедровая была головной болью не только Остудина. С нею связывало большие надежды и объединение «Сибнефтегазразведка». О скважине постоянно справлялся Батурин, хотя экспедиция аккуратно, как и положено, передавала в Среднесибирск сводки о бурении. Остудина настораживало, что Кедровая никак не проявляла себя. Нефтяной пласт на Моховой был вскрыт на глубине две тысячи триста метров. На Кедровой прошли две тысячи четыреста, но на нефть не наткнулись. С помощью пластоиспытателя на поверхность подняли лишь сильно минерализованную воду, правда, со слабым запахом нефти. Но запах в геологические запасы не записывают. Надо было решать, что делать дальше.