Станислав Вторушин – Дым над тайгой (страница 46)

Начальник УРСа говорил еще минут двадцать, и Остудину так и не удалось вставить в разговор хотя бы слово. Но заявку Миркин принял и обещал по возможности выполнить. Уже прощаясь, Остудин сумел все же задать вопрос, с которого начал разговор. Как он выяснил, в поселок еще ни разу не привозили лимоны. Многие дети не знают, как они выглядят.

— Ну что вы, — сказал Миркин. — Я вам, конечно же, помогу, — и кончиками пальцев, осторожно, словно боялся обжечься, дотронулся до плеча Остудина.

— Я много не прошу. Нам хотя бы тонну, — сказал Остудин.

— Как вас зовут? — спросил Миркин, и с его лица сразу исчезла приветливая улыбка.

— Роман Иванович.

— Вы меня смешите, Роман Иванович, — сказал Миркин и отодвинулся в кресле. — Просить тонну лимонов. Это все равно, что просить языковую колбасу. Сто пятьдесят килограммов, и то будьте благодарны. Отдаю последний резерв. Скажите Соломончику, что лично от меня.

— Хорошо, — тут же согласился Остудин. — Но на будущее имейте в виду, что мы — самая северная экспедиция.

— Мы всегда это имеем в виду, — на лице Миркина снова появилась учтивая улыбка. — Ну и потом, разве я могу когда-нибудь отказать Фиме? Это же душа-человек. Надеюсь, вы с ним уже подружились?

— С первого же дня, — ответил Остудин и, попрощавшись, вышел.

От Миркина он направился в обком комсомола. Когда приближался к зданию, его опередила черная «Волга». У подъезда остановилась. Из машины вышел видный, лет тридцати пяти мужчина в коричневой дубленке и глубокой ондатровой шапке. Остудин безошибочно определил: Скоробогатов. Чуть придержал шаг и, пропустив «дубленку» в вестибюль, окликнул: «Товарищ Скоробогатов?» Тот обернулся. Тут же познакомились. В кабинет вошли практически вместе. Секретарша начала было:

— Владимир Николаевич, вам звонил начальник Таежной экспедиции...

— Это я звонил, — остановил ее Роман Иванович.

В кабинете Скоробогатов предупредил Остудина:

— Завтра у нас комсомольский актив, а я еще не закончил доклад, так что, сами понимаете...

— Понимаю, — ответил Остудин. — Буду краток. Наша экспедиция выходит в новый район поиска. В каких условиях мы работаем, вы, конечно, знаете: бытовая неустроенность, бездорожье, нехватка всего.

— Чем я могу помочь? — спросил Скоробогатов. — Только не надо говорить, что стране нужна нефть, что мы должны... Нужна конкретность.

Скоробогатов, хотя и говорил о конкретности, вильнул взглядом, и Остудин понял, что вся кажущаяся деловитость секретаря не что иное, как наработанная маска завзятого чиновника. Такого просьбами не возьмешь, нужна напористость. И Роман Иванович сказал так, как это нужно было сказать, сконцентрировал голос на самых важных словах:

— Это очень хорошо, что вы понимаете, что нефть стране нужна и что мы должны действовать в интересах государства. Предположения насчет Кедровой структуры, мы убеждены, подтвердятся. А для этого...

— Для этого нужен стройотряд. Так? — нетерпеливо перебил Скоробогатов.

— Нужен, — подтвердил Остудин. — Знаю, что просить его полагалось в прошлом году, но меня в прошлом году не было. О Кедровой мы узнали недавно. Откладывать дело на год, значит, не дать стране нескольких миллионов тонн нефти. А это...

— А это — недопустимо. Так? — Скоробогатов поднял глаза к потолку. — Не надо меня пугать, тем более шантажировать. В нашем распоряжении местных стройотрядов нет. Те, которые действуют из года в год, давно распределены. Значит, надо договариваться о приезжих. Я позвоню в Москву. Какие у вас еще вопросы?

— Больше вопросов нет, — сказал Остудин, а про себя подумал: «Видно у тебя в самом деле в ЦК сильная рука, если даже о нефти не хочешь разговаривать».

Остудин понял, что никакого стройотряда Скоробогатов ему не пошлет. Сначала его взяла злость, потом он подумал: «Так это и должно быть. Зачем этому чиновнику от комсомола лишние хлопоты?»

Выйдя на улицу, Остудин остановился, размышляя, что делать дальше? Где искать помощь, без которой ему не обойтись? Батурин в ней отказал, областной комсомольский вождь тоже. И тут он решил: пойду в обком партии к секретарю по промышленности.

Встречу Колесников назначил на шесть.

Подтянутый милиционер, посмотрев партбилет Остудина, кивнул вверх:

— Второй этаж, налево. Там найдете.

Дверь кабинета Остудин открыл ровно в шесть и обратил внимание на то, что Колесников первым делом взглянул на часы. После этого поднялся навстречу и удовлетворенно сказал:

— Точность — вежливость королей... — помолчал немного и совсем уж добродушно добавил: — А ведь я вас именно таким и представлял.

— Каким? — не понял Остудин.

— Крепким, обветренным... и настырным. Таким, каким и должен быть начальник Таежной экспедиции.

Широким жестом Колесников указал на кресло, стоявшее перед столом. Остудин сел и начал осваиваться. Ничего необычного кабинет Петра Леонидовича не представлял. Все стандартно. И ничто не привлекало внимания. Разве что запах то ли крепкого одеколона, то ли хорошего лосьона, исходивший от хозяина кабинета. По этому запаху Остудин определил, что между пятью и шестью часами вечера Петр Леонидович побрился. Иначе бы запах не был таким свежим и устойчивым. «Хорошая привычка интеллигента — подготовить себя к вечерней работе. Если человек сыт и свеж, ему работается в удовольствие».

Ответил Остудин то, что само просилось на язык:

— Мне иначе нельзя, должность требует. Я слышал, что вы сами геолог?

— Батурин сказал? — спросил Колесников.

— Нет, Сорокин.

— А-а, Всеволод Викторович. В свое время мы полазили с ним по тайге.

Колесников сел за стол, помассировал кончиками пальцев виски и произнес:

— Ну, рассказывай, каковы твои впечатления об экспедиции?

— Они самые первые, — немного подавшись вперед, ответил Остудин. — Работать на Севере трудно, но интересно. Другого я и не ожидал.

— А что на Моховой? — спросил Колесников и снова потер виски. Его глаза выглядели усталыми. — Будет там нефть?

— Конечно, — ответил Остудин. — Весь вопрос в том — сколько?

Он рассказал Колесникову, что совсем рядом с Моховой находятся еще три такие же структуры. Есть предположение, что все они составляют одно месторождение. Но для того, чтобы подтвердить его, необходимо пробурить несколько скважин. Пока у экспедиции такой возможности нет, она не обеспечена ресурсами даже под текущий план.

— Это и привело меня к вам, — заявил Остудин.

— Очень хорошо, что ты зашел ко мне, — сказал Колесников и взял в руки какую-то бумагу. — Центральный комитет сейчас готовит постановление по усилению геологоразведочных работ в Западной Сибири. Мы пишем для ЦК серьезный документ, — Петр Леонидович указал пальцем на лежавшую перед ним бумагу. — Батурин сейчас у первого. То, что ты рассказал мне, поможет лучше сориентироваться.

— У меня еще один вопрос, — поняв, что именно сейчас стоит сказать о главном, произнес Остудин. — Нам нужно на лето человек двадцать студентов. Без них мы не сумеем построить жилье. С ним у нас просто катастрофа. Собственно, по этому поводу я к вам и пришел.

— И эту проблему мы поставим перед Центральным комитетом, — сказал Колесников.

Остудину показалось, что секретарь обкома даже рад забросить в Москву еще одну проблему. Но тут же подумал о другом: «Неужели нужно все решать через Центральный комитет? Для чего же тогда вы? Ведь в вашем распоряжении громадный аппарат и все ресурсы области». Но говорить об этом не решился. Наоборот, попытался побыстрее подавить в себе крамольные мысли.

— Я думаю, что строительный отряд у вас будет, — сказал Колесников. И убрал со стола руки. — Почаще напоминайте об этом Батурину. Он у нас бывает почти каждый день.

Остудин понял, что аудиенция закончена. Он встал, секретарь обкома тоже поднялся. Протянув руку на прощание, Колесников сказал:

— Не теряйся. Напоминай о себе. А главное — ищи нефть.

Остудин не ответил. Да и какой смысл имел его ответ? Сказать можно все что угодно, но для него главным были не слова, а дела. Отпустив руку Колесникова, он повернулся и вышел из кабинета.

ТРУДЫ ВОЖДЯ

Такого внимания со стороны обкома партии к рядовой конференции Казаркин не помнил. Уже перед самым вылетом в Таежное ему позвонил заворг и попросил сразу же после конференции проинформировать, как она прошла. Видимо, мероприятию придавалось значение какого-то символа. Казаркин искренне пытался понять: «Какого?» Все три брошюрки он пробежал в один вечер и, честно говоря, был разочарован. Он ждал в них и человеческих, и философских откровений, а они оказались написанными дежурными словами на темы, не имеющие к сегодняшнему дню никакого отношения. К тому же мудрость партии по поводу подъема целины оказалась крайне сомнительной.

Насколько он знал, хлеба эта авантюра, если не считать самого первого года, стране не прибавила, а земле нанесла непоправимый ущерб. Тем не менее, Политбюро считает, что выход книжек — событие всесоюзного масштаба. Вполне вероятно, это и в самом деле событие, которое он не способен оценить. Скорее всего, оно имеет не просто идеологическое значение. В самом деле — война закончилась более тридцати лет назад, а страна возродилась из пепла и сейчас способна дать отпор любому агрессору. Видимо, все-таки скрытая мудрость в трудах Леонида Ильича есть.

Одно вызывало у Казаркина смущение — объем мудрости, уместившийся в трех небольших брошюрках. Все три, конечно же, были у него в дипломате. Помимо этого лежал достаточно объемистый «Служебный дневник». И Казаркин подумал, что если дневник подложить под брошюры, то пирамидка будет выглядеть внушительно. Когда он начнет говорить о гениальных трудах Генерального секретаря, станет похлопывать ладошкой по стопке, которая из зала будет смотреться нерасторжимым целым. И никто не догадается, что у него там — труды вождя или пустая тетрадка. Все пройдет на заданном уровне. Главное — не подкачал бы Краснов, успел бы отпечатать и отредактировать все выступления. Их, кстати, надо проверить самому. В таких делах доверять — доверяй, а проверяй трижды.