Станислав Войтицкий – Кто убил Ксению Шумейко? (страница 24)

– Честно говоря, довольно плохо, Максим. Ее до сих пор беспокоят фантомные боли, и ей трудно взаимодействовать с окружающим миром. Есть несчастные люди, которые рождаются без рук, и они с детства очень многое могут делать ногами. Я надеялась, что и Ксюша сможет также, но ей не хватает гибкости Мы делаем гимнастику и тренируемся, но ей это слабо помогает. Но самое плохое – это психологический аспект. Она очень угнетена.

– Никогда не видел, что ей плохо. Но подозреваю, что она скрывает, насколько страдает.

– Она была очень активной, красивой, умной и деятельной девочкой. Приличная семья, много друзей и прекрасное будущее. Теперь оно под вопросом. Конечно, деньги многое решают, семья богатая. Но я не представляю, как она будет учиться в Москве, вдали от родителей. Я не должна говорить, но ты и так догадываешься, что у нее, кроме тебя, друзей сейчас нет.

Она тяжело вздохнула.

– Ксюша просто храбрится, но я всегда рядом и многое вижу. Знаю, что она часто плачет по ночам, а по утрам не может толком умыть свои опухшие глаза. Больше всего ее угнетает беспомощность, когда настолько зависишь от другого человека. Видел бы ты ее взгляд, когда я по утрам чищу ей зубы. Раньше она не выполняла работу по дому – потому что были дела поважнее, и родители не заставляли. А теперь она сидит и тоскливо смотрит, как я мою посуду или пылесошу. Иногда просит меня пристегнуть протезы и привязать щеточку, чтобы хотя бы пыль вытирать…

Инна Андреевна смутилась от своих же слов.

– Только не говори ей.

– Разумеется. Жаль, что я не могу ей ничем помочь.

– Ты помогаешь.

Она взяла кастрюлю и поставила на плиту.

– Я так понимаю, вы раньше не дружили.

– Да, мы из разных кругов этой жизни. Думаю, лет через десять у таких семей будут отдельные школы.

– Разумно, что ты не отрицаешь значение социального статуса.

– Но я не говорил, что мне это нравится. Тогда мы бы вообще не пересеклись.

– А почему ты подружился с ней сейчас? Все дело в ее инвалидности? Жалеешь?

– Нет. Изначально я пришел из жалости, ну и любопытства отчасти. Но в первый же день поразился, насколько она крутая – не такая, какой казалась в школе. Хотя мне не нравится многое в ней, если честно… но хорошего однозначно больше.

– Она тебе по-настоящему нравится?

Вопрос был понятен, но я все равно попытался вильнуть.

– Конечно, мы же дружим.

– Я не это имела в виду.

Похоже, придется отвечать прямо. Пауза затягивалась, Инна Андреевна выжидательно смотрела на меня.

– Я так долго думаю не над ответом. А над тем, отвечать ли вам честно. Вы ей не скажете?

– Нет. Я сама хочу знать.

– Да. Она мне очень нравится.

Инна Андреевна кивнула и жестом попросила меня расслабиться.

– Знаешь, ее родители спрашивали о тебе. Они хотят знать, что за парень так зачастил к их дочери.

– Я бы хотел с ними познакомиться и пару раз спрашивал Ксюшу. Но она всегда была против.

– Ее можно понять. Без обид, Максим, но если ее родители по каким-то причинам запретят ей общаться с тобой, то я не буду тебя пускать, а у Ксении возможности связаться с тобой ограничены буквально.

– И с чего бы им так поступать?

– Как и всякий другой пылко влюбленный юноша, ты недооцениваешь значение быта. Они хотят для Ксюши прежде всего обустроенной и спокойной жизни. Большие деньги – это большие возможности. В том числе возможность получить по-настоящему большие проблемы. Жизнь сейчас тяжелая, ты понимаешь. Если какое-то несчастье, не дай Бог, случится, они хотят знать, что их единственная дочь под чьим-то надежным крылом.

Очевидно, у меня нет надежных крыльев, и вряд ли они вырастут.

– То есть они плохо на меня посмотрят из-за моей бедности и проблем с головой?

– Каких проблем с головой?

Ну да, она же не знает.

– Прошлой осенью я получил серьезную травму головы. В целом я в норме, но у меня есть серьезный побочный эффект – я разучился считать, буквально воспринимать понятия чисел. У меня никаких серьезных жизненных перспектив – лучшее, на что я могу рассчитывать – крутить баранку, шоферы всегда нужны.

Инна Андреевна горько вздохнула и погладила меня по голове.

– Максим, мне так жаль… Давай я просто скажу им, что вы хорошие друзья еще со школы, и у тебя есть другая девушка. Прости, но это будет наилучшее решение – для тебя, для меня и для Ксюши.

– Вы правы.

Сказать, что я расстроился – это ничего не сказать. Эта милая женщина желала мне добра, и я впервые серьезно задумался о себе и Ксюше. Не в плане каких-то подростковых мечтаний, а вполне конкретно.

Только овладев протезами в достаточной степени, чтобы самостоятельно есть, Ксюша разрешила мне иногда ужинать с ней. Очевидно, она не могла позволить мне кормить ее или видеть, как Инна Андреевна кормит ее. Случай в первый день, с печеньем, так и остался единственным.

Сейчас Ксюша использовала короткий согнутый протез с закрепленной на конце ложкой. Поскольку она не могла совершать движения плечом с большой амплитудой, ей приходилось не столько подносить еду ко рту, сколько тянуться к ней самой. Со стороны это казалось неудобным, но ей удавалось довольно ловко справляться.

За едой я затеял разговор о будущем. Невинный разговор. Но о нашем будущем.

– Школа скоро закончится. Какие у тебя планы на лето, да и потом? – как бы между прочим спросил я.

Это был серьезный разговор, но я старался говорить легко, как будто речь идет о погоде. Она ненадолго задумалась, потом тихо сказала:

– Летом папа отвезет меня в Москву. Попробуем новые протезы… И еще попробую поступить в один из столичных вузов.

Она как-то виновато посмотрела на меня. Я улыбнулся ей и сказал максимально непринужденно:

– Отлично! Я очень рад за тебя, ты заслуживаешь этого, как никто. Мой адрес знаешь, будем друг другу писать…

Будем друг другу писать? Идиот.

– …прости.

– Прекрати все время думать о том, как меня щадить. Я могу диктовать, чтобы кто-нибудь написал. Будут тебе письма от меня. А какие у тебя планы?

– Ну, на ближайшие два года я, вероятно, буду занят воинской службой, – с улыбкой сказал я.

– Тебя не должны брать! – резко сказала она. – С твоей-то травмой.

Очевидно, что армейская служба в ее глаза не была тем, на что стоит тратить свое время.

– Ксюша, сейчас берут всех. Не бойся, все будет нормально. Как мы договорились, будем переписываться, мама перешлет мне твой адрес. А как демобилизуюсь, обязательно слетаю к тебе в Москву.

И там скажу тебе, что люблю тебя. Если ты все еще будешь свободна. Может, тогда и родители твои меня примут. План был такой. Но тогда я этого, конечно, не сказал.

Будущее казалось мне туманным, но не безнадежным.

Через пару лет неопределенности в наших молодых судьбах должно было стать меньше.

Это были мысли глупого и наивного подростка.

***

– Можно? – Лиза показывает на тарелку с дымящейся едой, которую я, задумавшись, просто держу в руках.

Я не голоден и отдаю ей ужин – тушеную картошку с котлетой.

– Ого, котлета с мясом, домашняя. Тоже Инна Андреевна готовила?

– Да. Она была у них и педагог, и медсестра, и домохозяйка – все сразу. И это было не в тягость, как ни странно. Ксюша стала для нее как родная дочь или внучка. Инна Андреевна искренне ее любила и заботилась о ней, хотя подозреваю, как сложно это было. Для меня общение с Ксенией – это час-два чистого незамутненного счастья, и я никак не ощущал тяжесть их быта. Да и характер у моей возлюбленной вряд ли был ангельский, уж в этом я не сомневаюсь.

Лиза кивнула.

– Точно.