Станислав Стенгазетов – Тётя Клава против ЭВМ (страница 1)
Станислав Стенгазетов
Тётя Клава против ЭВМ
Глава 1. Маленькая страна
Коммуналка на Пятницкой просыпалась по законам, которые не были записаны ни в одном документе, но исполнялись строже конституции. Семён Петрович Гуревич, прослуживший в этой маленькой стране тридцать с лишним лет и знавший её устройство до последнего паркетного скрипа, давно мысленно оформил эти законы в аксиомы — по профессиональной привычке, не иначе.
Аксиома первая: чужое пальто не вешать ниже своего. Аксиома вторая: к колонке утром — по очереди, и очередь эта известна каждому лучше таблицы умножения. Аксиома третья: чужой крючок для полотенца неприкосновенен, как государственная граница.
В шесть двадцать, по часам «Победа» — которые ходили, как его ученики: с задержкой, но верно, — Семён Петрович открыл глаза и первым делом услышал, что страна уже бодрствует. За стенкой радиола третий раз за утро выводила «Учкудук», и он мысленно перевёл это на язык алгебры: дано — сосед за стенкой, колонка занята, радиола громкая; найти — способ незаметно умыться, выпить чай и уйти в школу, не вступив ни в одну перепалку. Задача со звёздочкой, но решаемая. Он решал такие каждое утро последние полгода — ровно столько оставалось до пенсии, и каждое утро должно было пройти тихо. Тихо — это было главное слово.
— Деда! — Из-за ширмы, где ночевал гостивший у деда внук, раздался приглушённый металлический звон. — Деда, а почему в будильнике спираль, если время — величина непрерывная?
Семён Петрович приподнялся на локте. На табуретке у Пашиной раскладушки лежал будильник «Слава» — вернее, то, что от него осталось: корпус, циферблат и аккуратная горка винтиков, разложенная по величине, как экспонаты.
— Паша, — сказал Семён Петрович ровно, как говорил на уроке, когда вопрос был хорош, а момент — неподходящий. — Спираль там потому, что время непрерывно, а завод — конечен. Собери.
— Я чиста исследовательски, — обиделся Паша. — Я же верну всё на место. Вот тебе крест… — он осёкся, вспомнив, что крестов в доме деда не полагалось. — Вот тебе теорема Пифагора.
На кухне, как и следовало ожидать, ждала очередь. Колонка с холодной водой — единственная на пять семей — по понедельникам переживала час пик, а газовая колонка-«добавочная» над ванной грела воду с таким свистом, будто жаловалась на судьбу. Семён Петрович встал в конец коридора, прижав к груди полотенце и мыльницу, и принялся ждать, размышляя о том, что очередь к колонке — самый честный институт этой страны: тут не бывало ни блата, ни внеочередников, даже тётя Клава со своей медалью «За оборону Москвы» стояла как все.
Полотенце своё он обнаружил не на месте. На его крючке, третьем от окна, висело чужое — розовое, с петухами, а его, выцветшее синее, перекочевало на гвоздик пониже, в зону, которую по неписаному праву занимал шиншилловый воротник Савельевых.
— Так, — сказал Семён Петрович вслух, но тихо. — Контрпример.
Аксиома третья пала. Впрочем, падение аксиомы он переживал достойно: сорок лет назад, когда в школе погибла его любимая теорема из-за одного-единственного контрпримера, он понял главное — теория теорией, а умываться надо. Он взял своё полотенце с чужого гвоздика, перевесил розовое с петухами на его законное место, разумно рассудив, что владелица петухов — невестка Савельевых — явно не враг народа, а просто не в курсе конституции, и встал к колонке, когда очередь дошла.
Вода была ледяная, мартовская, московская. Он умывался быстро, по-армейски, и думал не о воде и не о петухах, а о том, что в ЖЭКе ему на прошлой неделе снова сказали: «В следующем пакете, Семён Петрович. Вот-вот». Третий квартал подряд — «вот-вот». Двухкомнатная в Строгине. Своя кухня. Место, куда Паша мог бы приезжать не на выходные за ширму, а нормально, по-человечески, с собственным углом для винтиков.
Характеристика от жилтоварищества — вот на чём всё держалось. А характеристика держалась на том, что было и чего не было в доме: на добрососедстве, на дежурствах и — главное — на отсутствии скандалов. Слово «скандал» Семён Петрович произносил про себя так, как взводный произносит «огонь»: коротко и с опаской. Полгода. Всего полгода тишины — и Строгино. Он досидит. Он досидит, если страна не устроит революции.
Чай он пил на кухне, из своей чашки с отбитой ручкой, заварив в алюминиевом чайнике, который пережил у него три ремонта и одну переклейку. Сушки из хлебницы он макал аккуратно, без крошек — крошки на общей кухне были статьёй два, параграф первый: «кто накрошил, тот и подметает». Паша, уже одетый, сидел напротив и собирал будильник обратно, и от этого зрелища у Семёна Петровича теплело что-то под пиджаком: мальчик держал отвёртку точно так же, как сорок лет назад держал её один его ученик… Впрочем, учеников было много, и все они держали отвёртки, линейки и мел по-разному, а помнил он почему-то каждого.
— Паша. Если лишняя деталь останется — будильник считать не собранным.
— Не останется, — бодро сказал Паша, и Семён Петрович отметил, что «не останется» в исполнении внука означало обычно «останется, но я объясню, зачем она».
Костюм-тройку 1968 года он надел с привычной осторожностью: костюм был «на юбилей», но юбилей всё не наступал, а носить что-то надо было, и тройка постепенно перешла из парадного фонда в будничный, сохранив, впрочем, статус. Логарифмическую линейку он сунул во внутренний карман — последний честный калькулятор, — стопку проверенных тетрадей с подоконника — в портфель. «Маяк» в радиоточке сообщил, что на улице минус два, и Семён Петрович поёжился заранее.
В коридоре, уже в пальто, он столкнулся нос к носу с тётей Клавой — та выходила из своей комнаты в валенках с галошами, с клетчатой тетрадью под мышкой, и посмотрела на него так, словно он был не старший по дому, а необъявленный диверсант.
— Семён Петрович, — сказала тётя Клава значительно. — Ночью, в два сорок, жужжание. За дверью нового жильца. Общественности доложено.
— Клавдия, — ответил Семён Петрович, глядя на часы, — жужжание в два сорок — это холодильник Савельевых. У него компрессор…
— Компрессор не жужжит по-военному, — отрезала тётя Клава и прошла мимо, в сторону кухни, начиная свой маршрут.
Семён Петрович постоял секунду. Новый жилец. Ящики, которые вчера втаскивали по лестнице вчетвером. Молчаливый человек в телогрейке поверх рубашки с галстуком. «Инженер, командирован», — сказал он тогда на лестнице, и больше не сказал ничего.
Дано: новый жилец, ящики, жужжание, тётя Клава с тетрадью. Найти: способ досидеть полгода без скандалов.
Семён Петрович вздохнул, поправил портфель и вышел на Пятницкую, на первый урок, на который теперь — он сверился с «Победой» — опаздывал впритык, с задержкой, но верно.
Глава 2. Человек с ящиками
Вечером Семён Петрович возвращался со школы с одним-единственным планом: сесть за тетради, выпить чаю и не участвовать ни в чём, что выходит за рамки этого плана. План был строгий, доказуемый и — как выяснилось у подъезда — несостоятельный с четвёртой ступеньки.
На четвёртой ступеньке стоял ящик. На ящике — трафарет: «ОСТ 37.001». Рядом с ящиком стояли двое грузчиков и спорили.
— Семь пятьдесят, — говорил первый. — И это я ещё уступаю.
— За что семь пятьдесят? — отвечал второй, похоже, ведя переговоры не с напарником, а с самим ящиком. — На третий этаж — пять. За тяжесть — плюс. За узкую лестницу — плюс.
— За узкую лестницу не бывает надбавки.
— Это у вас не бывает. У нас бывает. Нормы погрузочно-разгрузочных работ.
Семён Петрович постарался пройти мимо по касательной — манёвр, выверенный за тридцать лет коммунальной жизни: ящик справа, стена слева, между ними расстояние ровно в одно плечо. Он уже почти прошёл, когда первый грузчик, не прерывая аукциона, сказал в пространство:
— Гражданин, подержите угол.
«Гражданин» — это была формула, от которой нельзя было отказаться, не нарушив законов той самой маленькой страны. Семён Петрович подержал угол. Потом подержал второй. Потом, когда ящик пошёл вокруг лестничной площадки, как слон вокруг эстрады, и начал коллекционировать ободранную краску с перил, он взялся уже по-настоящему — снизу, ладонями, на весу.
— Что у вас там, свинец? — спросил он, почувствовав спиной всю инженерную мысль Родины.
— Документация, — с достоинством ответил грузчик.
Документация весом в центнер — это было допущение, которое Семён Петрович принял молча, как принимают на экзамене ошибочное решение с правильным ответом: ладно, посмотрим, куда вы с этим придёте.
На площадке их встретила тётя Клава. Она стояла посреди коридора в валенках с галошами, с клетчатой тетрадью наготове — не вышла, а именно стояла, и Семён Петрович понял, что стоит она, по всей видимости, давно и в предусмотренном уставом месте.
— Куда? — спросила тётя Клава у ящика, потому что грузчики были для неё силой природы, а не субъектами жилтоварищества.
— К командированному, — сказал первый грузчик. — Вчерашний который. Ты, гражданин, — это Семёну Петровичу, — левее бери, у тебя угол острый.
— По какому праву громоздят на лестнице? — повысила голос тётя Клава, следуя за процессией. — Лестница — место общего пользования. Я по линии жилтоварищества спрашиваю: кто разрешил?
Дверь нового жильца открылась прежде, чем тётя Клава успела договорить «разрешил». В проёме стоял вчерашний человек — в той же телогрейке поверх рубашки с галстуком, хотя в коридоре топили так, что Семён Петрович давно расстегнул пальто.