Станислав Смакотин – Цусимский синдром (страница 50)

Где-то, помню, валялся карандаш… Среди книг, стопкой сложенных на полу, отыскиваю чистый лист бумаги. Немного смят, но сойдет. На секунду задумываюсь, затем сажусь за стол.

Через три часа, стоя на кормовом мостике, внутренне удивляюсь собственному спокойствию, с интересом наблюдая за морем. Депрессию с апатией сменили откуда-то появившийся пофигизм и банальное наплевательство. Абсолютно на все. Среди прочего в голове упорно зреет мстительная мысль: «Раз уж ты, прошлое, так со мной обходишься, лишая меня друзей… То и я, уважаемое, не буду с тобой церемониться. И получишь ты у меня сполна – по полной программе!..»

Оказывается, пока я писал письмо Рожественскому, миноносцы успели загрузить углем. Все случилось крайне быстро: четыре броненосца довернули вправо, сбросив ход до самого малого, к каждому с обоих бортов пристали по два миноносца. Никаких катеров, никакой волокиты. «Суворовъ» лишь чуть подрабатывал машинами, держась против волны. Матросы просто перебрасывали мешки на суденышки, где они тут же исчезали, дружно подхватываемые командами малолитражек. Поднявшись на палубу под конец операции, я с восхищением наблюдал героя Цусимы, командира миноносца «Буйный». Того самого Коломейцева, что в другой ветке истории спас раненого адмирала и две сотни ослябцев под огнем неприятеля. Вместе с «Бравым» тот принимал уголь с нашего «Суворова». Ожидая увидеть уверенного в себе морского волка, я был несколько разочарован: невзрачного вида офицер с нелепо торчащей бородкой, где-то чересчур суетящийся, где-то – невпопад отдающий команды… Скромно стоя на палубе своего кораблика, он неуверенно поглядывал на возвышающегося над ним флагмана… Один из неловко брошенных мешков рухнул совсем неподалеку, просыпавшись прямо у его ног. Не говоря ни слова, командир просто отошел в сторону, продолжая молча наблюдать за погрузкой. Я с глубоким уважением смотрел на этого человека. Пусть и не случилось Цусимского сражения, командир Коломейцев… Но я-то точно знаю, кто ты на самом деле. Рожественскому до самой земли тебе поклониться надо, человечище… И не ему сейчас гордо стоять на мостике, поглядывая на тебя свысока…

Пока догоняли ушедших вперед, слева по борту показался одинокий дымок. Кто-то потерявшийся, из наших? Или разведчик японцев? Все бинокли моментально наводятся на горизонт, но тщетно: не увеличиваясь, тот вскоре растворился в туманном мареве.

Постепенно мы настигаем колонну. Пока проходим вдоль нее, обгоняя, я ошеломленно рассматриваю повреждения: замыкает строй «Урал» – корабль невоенной осанки, в борту видна пара крупных пробоин, с десяток более мелких. В районе боевой рубки отчетливые следы пожара. Следом идет «Донской» – высокобортный старик, дым от него значительно гуще остальных – тяжело приходится бедняге. Корпус также с пробоинами. «Алмаз» и «Изумруд» несут на себе более серьезные следы вчерашнего боя: там и тут в бортах видны отверстия, у «Изумруда» сбита стеньга передней мачты – перекошенная, беспомощно болтается на тросах. Больше всех досталось «Олегу» – крейсер будто помят, борт пробит во многих местах. В носу бедняги, там, где должны быть якорные клюзы, зияет огромная дыра с разорванными краями. Краска во многих местах обгорела, обнажив светлую грунтовку… В строю почему-то нет «Мономаха», и внутри меня что-то екает, включая память: «С «Мономаха» передали, больше одиннадцати узлов держать не смогут…» Вспоминаю, что и Вырубов что-то говорил про ночной взрыв вдали…

Броненосцы выглядят хуже на целый порядок: низкобортные «Апраксин» с «Сенявиным» будто побывали в камнедробилке, после чего их долго поджаривали на открытом огне… Чуть получше смотрится «Наварин» – хоть и видно, что горел, но пострадал меньше. На «Сисоя», шедшего вчера в кильватере «Николая», страшно смотреть даже отсюда: виден хаос обломков на верхней палубе, искореженные трапы, поврежденная во многих местах палуба… Обе мачты отсутствуют – задняя снесена полностью, передняя торчит, будто сломанная кость, наполовину. Трубы во многих местах пробиты осколками, у носовой башни оторвано левое орудие, правое беспомощно опущено. Перед глазами немедленно встает вчерашняя картина: объятый огнем броненосец в кильватере обреченного «Николая», почти скрытый за светящимися фонтанами, ежесекундно взмывающими у борта. Но все же продолжающий упорно отстреливаться, соблюдая свое место в строю… Держись же, старик, осталось совсем чуть-чуть!.. Только не отставай, не теряйся!

На мостике рядом угрюмо стоят несколько офицеров – как и я, также подавлены увиденным, переговариваются вполголоса:

– Слышал, Озеров тяжело ранен… – Редькин угрюмо теребит ус.

– Не мудрено – на «Сисое» живого места нет… – Вахтенный Фомин нервно курит, делая затяжку за затяжкой. Втянув дым в последний раз, мичман щелчком выбрасывает папиросу, тут же вновь доставая портсигар. – Еще десять – пятнадцать минут кучного огня – и… – Он не договаривает, прикуривая. – Как считаете, пойдут японцы вдогонку?

– Скоро мы все об этом узнаем, Владимир Юрьевич… – Редькин подносит к глазам трубу, задумчиво вглядываясь в горизонт. – Остались сутки пути… Как и угля – на сутки при таком ходе. – Лейтенант морщится, словно от зубной боли. – Завтра в это же время мы должны подходить к Владивостоку. Если выдержим одиннадцать узлов, конечно…

– «Громобой» с «Россией» должны помочь…

– «Громобоя» не будет, выйдет только «Россия»…

Редькин почему-то вновь морщится, скалясь. Только сейчас замечаю, что китель сидит на нем как-то скособоченно, а движения – скованны и натужны. Ранен?

– Отчего же? Откуда такие сведения?..

Удивляясь, Фомин смешно привстает на цыпочки. Забавно напоминая мне мультяшного Кролика Роджера.

– Все говорят, но никто ничего не знает… Тем не менее слух – оттуда! – Лейтенант поднимает палец вверх.

Быстро тут все разлетается… У вас… Вроде только Рожественскому успел доложить, да и то – в полуобморочном, так сказать… Сбегая вниз по трапу, я совершенно забываю про отсутствие его нижней части и едва не лечу кубарем. Состоянии… – Спрыгивая вниз, наконец оказываюсь на палубе. В затылке услужливо отдается тупая боль – хоть туман в голове немного и рассеялся, но контузии, похоже, так быстро не проходят.

Сделав несколько шагов, останавливаюсь у входного люка, пропуская что-то выносящих оттуда матросов. При виде меня те странно переглядываются и словно… Боятся чего?..

Итак… Письмо о судьбах России Рожественскому написано. С обязательной пометкой в случае обнаружения на мертвом мне: «Лично въ руки, вскрыть в порту Владивостока». Я похлопываю себя по груди: твердый конверт упруго пружинит в ответ. Эскадра, сделав крюк, повернула к родным берегам. От меня здесь больше ничего не зависит, японцев на горизонте не прослеживается. Если не учитывать ночного бессознательного состояния, не сплю я уже вторые сутки, будучи контуженным… Матросы в количестве двух явно медлят выходить, рефлексируя и отчаянно менжуясь. Что такое?.. А ну-ка…

С силой хватаю ближайшего за робу, подтягивая к себе. Либо у парня несколько огромных грыж бутылочной формы, либо… И точно: мигом подавив вялое сопротивление, нащупываю твердую структуру. Ай-яй-яй…

– Ваше благородие, пощадите!.. – На рябом лице ворюги плаксивое выражение. – Христом Богом клянусь…

Кем-кем клянешься?.. Вот после этого я бы тебе самолично морду расквасил… А еще говорили, что богобоязненная страна… Была…

– Где взяли?!

Угрюмо молчат, пялясь в пол. Залезаю рукой одному за пазуху, вынимая бутыль – та самая, с надписью «RUM». Что часто приносил с собой Матавкин…

«Воруй, воруй, Россия, пока не пропадешь… Воруй, воруй, Россия… Всего не украдешь!..» М-да…

Желание вмазать хорошенько по этой морде, сдав вора вахтенному, тут же подавляет подоспевшая мысль: «А ты кто такой тут, а?! Псевдопоручик?..»

Поэтому я лишь забираю одну из емкостей и, отвесив хороший подзатыльник рябому, начинаю спускаться…

– Ваше благородие, благодарствуем!.. Каждое воскресенье буду поминать…

– Убью!.. – рявкаю, не оборачиваясь.

Правильно ли я поступил? Не знаю… Уже все равно. Плевать…

Полчаса спустя сквозь сумерки каюты я одиноко смотрю на остатки горячительной жидкости. Надо, видимо, допить?.. Рука слишком тяжела и совсем не поднимается. Все же нечеловеческим усилием дотягиваюсь до узкого горлышка, с трудом беру его в руку. Прохладное, хорошо… Шум машин, двигающих броненосец, сливается со звоном разбитого стекла. Сон…

Выстрел. Еще один… Крупнокалиберный, о как!..

За последнюю неделю я настолько привык к пальбе, что даже не просыпаюсь, слушая грохочущие звуки сквозь сон. Ну стреляют, ну и что?.. Переворачиваясь на другой бок, подтягиваю к себе подушку. Снова маневры… Чуть приоткрываю глаза. Темно – ни черта не видать. Еще выстрел… Вспышка на короткий миг освещает пустую каюту. Череда хлопков – явно подключились мелкие орудия.

Какие, в задницу, маневры?.. Какие учения, твою мать?! Тело уже само сидит на диване, ноги его тут же вляпываются во что-то мокрое. Кровь?.. Нет, похоже, ром… Сколько же я проспал?..» Не найдя в темноте шинели с фуражкой, в одном кителе выскакиваю в слабоосвещенный коридор.

Громкий топот – мимо пробегают матросы. Выдергиваю из строя одного, останавливая:

– Что такое?!