Станислав Смакотин – Цусимский синдром (страница 49)

– Весьма спорный, считаю…

– Видели позади взрыв?

– Скорее, слышал стрельбу вдали…

Голоса отдаляются, растворяясь.

Оказывается, была ночная минная атака… Так бы и не очнулся… Может, было бы лучше?.. Я безучастно фиксирую услышанное. Взрыв позади… В кого-то попали?..

Утренняя заря наконец вступает в свои права, очерчивая робкими тенями корабль. Становятся видны повреждения – больше всего досталось левому борту: тут и там следы от пожаров, оплавленные, искореженные металлические конструкции, почти везде в поле видимости краска иссечена осколками. В нескольких местах пробиты дымовые трубы, левая башня как-то неестественно наклонена, орудия беспомощно поникли.

Я вконец озяб, продрог до самых костей, но идти – совсем никуда не хочется. Как-то уютней тут, под флагом…

Становится совсем светло, и корабль окончательно оживает: свист дудок, пробегают матросы с койками. Несколько офицеров толпятся у поврежденных шестидюймовых орудий – решают, что можно предпринять…

– Господин поручик?..

Поднимаю голову. Ко мне подошел Вырубов, левая рука на перевязи.

– Да?

– Поднимайтесь… – безапелляционно протягивает правую. – Три часа уже вас тут наблюдаю… Идемте в мою каюту… – горько вздыхает. – Скоро похороны.

Молча иду за ним, словно ребенок на удаление гланд. Вырубов что-то говорит, но слова почти не доходят до адресата: неизвестна судьба четырех кораблей – ночью от эскадры отстал еще и «Мономах». Есть опасения, что взрыв с канонадой вдали, ночью – слышны именно с него… Попытки установить с ним телеграфную связь провалились. Несколько минных атак сразу после полуночи успешно отражены, в том числе и «Суворовым»… «Аврора», «Жемчуг» и «Бедовый», сняв команду с «Николая», посланы прямым курсом во Владивосток, за подмогой из «Громобоя» и «России», с миноносцами… Механически отмечаю про себя, что «Громобой» выйти не сможет… Эскадра сейчас, повернув в сторону японских берегов, старается уклониться от повторного боя… Я почти его не слышу… В каюте тот чем-то угощает меня, дает выпить рому… Почти ничего не отвечаю, молча сижу в углу.

Спустя час экипаж собирается на юте. Приходим и мы. На палубе несколько десятков зашитых в парусину свертков, к каждому прикреплен листок бумаги. Замер с непокрытой головой Рожественский, рядом с ним Игнациус – голова перевязана… Группа офицеров чуть позади, за ними угрюмо молчит команда. Ветер треплет волосы, замер горнист на мостике. На какую-то секунду наши с адмиралом взгляды встречаются. Показалось мне или нет, но на лице того как будто бы мелькнуло выражение удивления.

– Со святыми упокой… – Отец Назарий обходит каждого с кадилом. Все заканчивается быстро. Краткая, заглушаемая морем молитва, вокруг склоняются головы… Приспускается флаг… Мне совсем не хочется опускать свою, и я смотрю на тела.

«Всего лишь вчера вы жили, надеялись увидеть берега России. Каждый мечтал ступить на них ногой после изнурительного, изматывающего похода. Кого-то дома ждут детишки, кто-то еще даже не успел обзавестись семьей – попав сюда, на военный корабль. От петербургских светящихся улиц, от рязанских убогих домишек… Кто-то от деревенской сохи, кто-то – от научного труда… Всех уравняла ненасытная жница. Прошлась по вашим головам, собрав себе свежий урожай…

Тоскливый звук горна. Двое матросов поднимают ближайшее тело, к ногам привязан чугунный кругляк. Кладут на планшир, покрывая флагом. Горнист вновь подносит к губам мундштук…

– Предается морю раб божий Борис… – Голос священника одиноко разносится над кораблем.

Миг – и море принимает свою жертву. Нет больше Данчича… Покойся с миром…

– Предается морю раб божий Аполлинарий…

Я вздрагиваю. Моряки быстро водружают тело на доску… Аккуратней же, вы чего?.. Он ведь вас лечил!.. А теперь у него – лишь груз в ногах… Хочется отвернуться, не видеть, не стоять тут. Уйти в нашу с ним каюту, дождаться, как обычно, окончания его смены и посидеть вдвоем с принесенным им невесть откуда ромом… Назвать наконец его на «ты», чего я так и не сделал… И просто крепко пожать руку своему другу. Единственному вокруг. Я все же усилием воли заставляю себя смотреть. Доска медленно наклоняется, полотнище с синим крестом проседает в образовавшуюся под ним пустоту…

– Предается морю раб божий…

Море вокруг продолжает штормить. Пережившая бой с врагом эскадра двенадцатиузловой скоростью растянувшейся гусеницей упорно ползет вперед, в надежде пробиться к родным берегам. Впереди ее ждут еще одна ночь и часть дня. Подобно маленькой песчинке, затерянной в ней, на корме броненосца, на похоронах единственного близкого мне в этом мире человека, стою я. С непокрытой головой и мрачным, тяжелым взглядом в будущее. Будущее, которого не было в прошлом.

Через полчаса церемония заканчивается – команда начинает медленно разбредаться. Лица хмуры и неприветливы, разговоров почти не слышно. У борта неподалеку собралась группа из несколько матросов, люди всматриваются в горизонт:

– Наваляли япошкам вчера… – Молодой парень в промасленной робе, судя по чумазому лицу – явно из трюмных. Перегибается через край, рискуя свалиться в море. – Чай, не погонятся за нами, раны, поди, зализывают?.. – Лихач, тело свесилось почти наполовину.

– За борт не вывались, дурень!.. – Пожилой усатый крепыш отвешивает ему легкий подзатыльник. Тяжелым, впрочем, учитывая рельеф его мышц, он запросто мог бы размозжить тому голову. – Не то одним махом присоединишься… – замолкает на секунду. – К ним… – кивает почему-то на корабль, крестясь.

Матросик обиженно отходит в сторону, потирая ушибленный затылок. Крепыш занимает его место, молча вглядываясь в волнующуюся стихию.

Обнаруживаю, что Вырубов уже некоторое время куда-то смотрит, подняв бинокль. Прослеживаю направление – колонна миноносцев, идущая справа, пестрит флагами:

– С «Блестящего» передают: «Второй отряд нуждается в угле»… На «Буйном» поднят тот же сигнал, для первого отряда. – Лейтенант угрюмо поворачивается. – Задержимся не меньше чем на час, а то и на два… – Он достает часы, что-то прикидывая в уме. – Простите, Вячеслав Викторович, я вынужден бежать!.. – Сделав несколько шагов, неожиданно останавливается, возвращаясь. Подойдя почти вплотную, совсем тихо произносит: – Все мы вчера потеряли товарищей… Лейтенант Данчич, к примеру, был мне добрым знакомым еще по Петербургу. Так что держитесь и возьмите уже себя в руки, господин поручик! То ли еще предстоит впереди!.. – Подмигивая, Вырубов скрывается в створе люка. Оставив меня в полной растерянности.

То ли еще предстоит… Я задумываюсь. Ну прорвемся во Владик… Ну сойду я на хмурые дальневосточные берега… Дальше-то – что?.. Неподалеку от меня, у поврежденной шестидюймовой башни, вновь собираются офицеры. Старший артиллерист Владимирский, размахивая руками, что-то активно объясняет присутствующим.

…У каждого из них будет возможность съездить в отпуск, повидать близких. А мне что делать? Куда податься? В родной Томскъ валить по Транссибу разве что? Где даже автомобиля еще не видели? Допустим, приеду… От размышлений меня отвлекает Владимирский. Не удовлетворившись словами, он, чертыхнувшись, забирается внутрь. Доносятся лишь: «…зможно наведение, черт возьми!.. Сейчас сами увидите…» Звуки из башни поразительно напоминают сцену из фильма про Буратино. Когда тот прятался в кувшине, в харчевне.

На чем я?.. Ах да… Приеду такой в Томскъ. И чего? Разве что коттедж себе отгрохать, мечту всей жизни? Пользуясь дешевизной и доступностью? Так опять же – в семнадцатом отымут и самого – к стенке… Вот на этом месте – стоп! А если… Я отхожу немного в сторону: башня со скрипом начинает поворачиваться. Как там красавица «Аврора»? Цела? А император всея Руси, прослышав о будущем, как отреагируют? А, Слава?.. По спине у меня пробегают мурашки. Эка куда замахнулся! Хотя… Коли Рожественский меня с ним и сведет, как адмирал-победитель, то…

Повернувшись немного, башня со стуком останавливается, словно наткнувшись на препятствие. После небольшой паузы, чуть помедлив, отъезжает обратно.

– Два градуса, да… Но стрельбу вести можно!.. – Голос Буратино из горшка обретает реальные черты Владимирского, довольно высунувшегося наружу. – И что, что заклинило?.. Я из нее еще по дворцу японского императора стрелять буду, вот увидите! – Выйдя из бронированного колпака, он нежно похлопывает его, будто бок любимого коня.

Отчего-то после его слов мне становится совсем не по себе. Слишком много аналогий лезет в голову. Куда ты стрелять собрался? Не знаю, как там с Токио, но по Зимнему в Петрограде уже палили… Через двенадцать лет. И кто знает, доберись «Князь Суворовъ» обратно – не он ли возьмет на себя эту скромную миссию? Всякое может быть. Остались сутки пути. А ну как со мной что-то случится? Меня будто озаряет. Теперь, когда проход эскадры во Владивосток превратился в самую настоящую реальность, многое изменилось… Очень многое. И раз уж ты взялся менять прошлое, то делай это до конца. Все еще только начинается! Мы еще поборемся с тобой, Слава… Встрепенувшись, я бодро сбегаю по трапу внутрь корабля. Больше суток уже не был в каюте… Матавкина. В моей теперь каюте… Знакомая дверь, поворачиваю ручку…

Все по-прежнему: ободранные стены, стол с диваном… Казенный уют купе поезда дальнего следования. Только… Матавкина тут больше не будет. Никогда.