Станислав Смакотин – Цусимский синдром (страница 12)

Встав, я оказываюсь почти на голову выше врача. Чего и следовало ожидать. А ты думал, я просел, пока валялся? М-да, за последнее столетие люди явно прибавили. Не скажу, что я слыл в своем времени великаном, бывали и повыше…

– Будет, конечно, жать, но выбора нет. Сейчас простите, бегу!

Матавкин откланивается и исчезает за дверью, все же успевая по дороге нагнуться к больным.

Про сигареты-то я ему так и не сказал… Стрелять у матросиков совсем уж неудобно. К тому же тот, что курил, – крутил самокрутку, если не показалось. А я и не умею. Придется терпеть…

– Миноносцы по правому борту!

Голос с мостика. На его месте груда помятого и искореженного металла, но кто-то там все же есть.

Оборачиваюсь. Солнце село, но, приглядевшись, можно заметить очертания нескольких кораблей. Их силуэты выделяются на фоне полосы заката.

Очень неудобно передвигаться, броненосец сильно накренился вправо. С трудом ползу по скользкой палубе к борту. К тому, что выше. Цепляясь за все, что подвернется под руку. Передо мной зияет огромная дыра от попадания… Хватаюсь, острые края впиваются в ладонь. С трудом подтягиваюсь и ставлю ногу, едва сохраняя равновесие. Можно запросто провалиться внутрь, а там чернота. Замечаю на руке кровь… Да здесь везде кровь! Вся палуба липкая, в ней… Везде осколки досок, множество дыр, бесформенные куски… Тел?

Справа чернеет силуэт башни. Это, должно быть, носовая, двенадцатидюймовая? Сорвана с направляющих, гигантский подшипник причудливо выгнут и искорежен. В отблеске пожара виднеется правый ствол, безвольно опущенный на палубу. Второго орудия просто нет, оно сорвано.

Повсюду следы пожара, все иссечено осколками. В воздухе стоит острый запах гари вперемешку с чем-то сладковато-приторным…

Где экипаж? Кто-то же должен быть поблизости?..» Упорно продолжаю подниматься, пока не добираюсь до ограждений левого борта. Лееров… Самая высокая точка, отсюда можно осмотреться.

Корабль сильно разрушен, но не мертв, как показалось сначала. Продолжает бороться, пульсируя невидимой жизнью. Корпус легко вибрирует – значит, машины еще работают. В надстройке справа тяжело протопали шаги. Мелькает огонек фонаря дальше, ближе к корме. Оттуда же слышны невнятные голоса. Похоже, сильный пожар где-то на палубе надстроек. Пламени не видать, только причудливо отбрасываемые тени и треск говорят о том, что оно есть.

Вдали отголоски канонады, словно на горизонте собирается большая гроза. Раскаты грома не прекращаются ни на секунду. Только я-то хорошо знаю, что это совсем не он…

Стон справа. Протяжный, от него мурашки по коже. Где источник?.. Подбираюсь ближе, стараясь не съехать по скользкой палубе. Впереди порванные мешки с песком. Вроде голос раздавался из-за них?.. Перебирая руками, замечаю раскинутое тело…

Черный китель напрочь изодран, одного погона нет. Второй в таком состоянии, что не разобрать. С первого взгляда ясно – офицер не жилец: вместо правой руки культя с остро торчащей костью, тело иссечено осколками. Лицо в крови, с каждым выдохом пузырится красная пена. Глаза широко открыты, взгляд в никуда. Все же сдергиваю с себя рубаху, пытаясь соорудить что-то вроде жгута. Рву ее – не поддается… Стискивая зубы, делаю еще усилие – ткань с треском рвется. Так-то лучше!.. Обматываю плечо поверх одежды, с силой затягивая узел….Все равно бесполезно, ран слишком много… Надо санитаров!..

Из нагрудного кармана вываливается что-то блестящее, повиснув на цепочке. Наклоняюсь ниже – серебряные часы. Красивые. Нагибаясь еще, разбираю время: восемнадцать пятьдесят…

– Санитары!..

Крик безнадежно теряется.

Взваливаю раненого на себя.

Куда ползти? Лазарет на корме. Надо затащить внутрь, там помогут!

Поблизости грохает выстрел. Малый калибр… Наши стреляют?

С моря немедленно приходит частый ответ. Поднимаю голову – вспышки оттуда, где видны силуэты японцев. Пока недолеты – снаряды падают в море, некоторые взрываются от касания с водой. Шимоза, мать ее…

Броненосец редко отвечает кормовым орудием. Начинаются первые попадания: слышен взрыв, затем еще… Внезапно что-то громко ухает за рубкой. Корпус вздрагивает, словно судно налетело на мель… Вспышка настолько яркая, что теряю зрение на несколько секунд.

Двенадцатидюймовый попал?..

Крен увеличивается, я отчаянно цепляюсь за стык палубы с бортом, пытаясь удержаться.

Проползая еще несколько метров, решаю подняться и нести, так быстрее! Наклоняюсь к раненому – мертв… Осторожно закрываю ему глаза: «Спи спокойно, ты отмучился…»

– Мина, мина попала! В правый борт, подлая!.. – Громкий крик с мостика заставляет меня вздрогнуть. – Еще одна плывет!.. – В голосе бессильное отчаяние.

Где я его мог слышать?.. Македонский?!

Вскакиваю на ограждение, хватаясь за торчащее железо. Пытаюсь рассмотреть торпеду и одновременно не свалиться. Ничего не видать, лишь вспышки со стороны японцев…

Слепящий свет больно бьет по глазам, и меня высоко подбрасывает, сильно ударяя о палубу. Слух теряется, звон тысячи колоколов в голове…

Краем сознания понимаю, что бессильно скатываюсь вниз – туда, откуда приполз. Руки будто плети и совсем не слушаются хозяина… Пытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь, но тело тяжелее жалких попыток и с легкостью срывает усилия пальцев… Все тщетно!

Наконец останавливаюсь, натыкаясь на препятствие. Чувствуется, как броненосец дрожит в агонии, ежесекундно принимая в себя сотни тонн воды. Крен быстро увеличивается, и через пару мгновений корабль окончательно заваливается. Подо мной море и падающие в него обломки… Двенадцатидюймовая башня с громким скрипом отделяется от корпуса, повисая над водой на металлических внутренностях. Что-то тяжелое бьет по голове, оглушая.

Вместе с сознанием ко мне медленно возвращаются звуки ада – скрежет и звонкий гул, словно кто-то очень сильный и злой рвет толстые стальные канаты.

Попадания в корпус не прекращаются: японцы все еще не прекратили обстрела!

Пространство наполняют крики, стоны и ругань. Люди, появляясь отовсюду, в панике прыгают в воду. У кого в руках матрас, а кто и просто так…

Окончательно придя в себя, соображаю, что меня держит: падение остановил трап на мостик. Помешала нижняя часть – осталось лишь три ступеньки, остальные отсутствуют. Правая нога застряла между первой и второй и безнадежно зажата… Из последних сил пытаюсь выдернуть – не поддается!

– Эй, помогите! Кто-нибудь! – Голос бессильно теряется в грохоте и криках.

Палуба нависает над головой, закрывая небо. Становясь моим небом…

– Братишка! Эй, братишка!

Открываю глаза, не понимая, где нахожусь. Лоб мокрый, сам в испарине. Голова раскалывается, причиняя боль каждым движением. С трудом поворачиваюсь – рядом перевязанный матрос-курильщик. Лицо взволнованно:

– Ты кричал во сне, дай, думаю, будану… – тараторит он, смешно окая. – Сонливого не добудишься, ленивого не дошлешься! – бойко подытоживает сын Рязанской губернии.

Хм… Что бы это значило?.. Сонливого, ленивого…

С трудом усаживаюсь, постепенно приходя в себя. Матросик бесцеремонно меня рассматривает:

– Я господина врача не стал кликать, дай, думаю, сам разбужу. – И без всякого перерыва протягивает руку. – Семен!

– Слава… – пожимаю стальную ладонь. Ощущение, будто сунул руку в тиски.

– Хороша трава – хороша отава, хороший солдат – хороша и слава! – подмигивая, разражается он новым перлом.

Какая трава? Какая такая «отава»?..

Словоохотливый кладезь пословиц между тем и не думает успокаиваться. Похоже, он только начал. Скучно ему, в кочегарке-то веселей, поди:

– Слушай… – наклоняется он ближе. – По кораблю слух пошел, будто ты японский водолаз…

Чего?! Какой я тебе водолаз?.. Охренел совсем? Еще и японский!..

Видя реакцию, тот сдает чуть назад:

– И я тоже думаю – не он! Говоришь по-нашенски, звал во сне – тоже мамку…

Хм… Я же тебе не радистка Кэт! Чай, подготовленный шпион… Еще и водолаз к тому же…

Разговор понемногу начинает меня веселить. Несмотря на сильную головную боль.

Увидев улыбку, тот вновь воспрянул духом:

– Ребята сказывали, ты в подлодке сидел, эскадру караулил. Эскадра пошла… – Семен даже привстал немного от наплыва чувств… – А ты нырк – и на поверхность!

Довольный собой, он вновь уселся напротив. «Нырк» был изображен легким движением вверх. Причем, не будь рука на перевязи, прыжок был бы значительно выше.

Да уж… А я предупреждал, что добром это не кончится! А, Борис Арсеньевич? Когда ты меня, почти стреноженного, в одном нижнем белье на допрос таскал. Да еще по всему кораблю… Как теперь вредные слухи будешь нивелировать? Политзанятия станешь проводить?

Неугомонный Семен продолжает:

– Теперь-то вижу, не японец ты…

Да ну!.. Заметил наконец?!

– Крест православный вон на теле. Японец бы ни в жисть не надел!

Аргумент. Эх, Македонский, Македонский… Куда смотришь-то? Ох и темный у вас народ тут на корабле! Интересно, не будь крестика – так и считал бы японцем? Японца-то видал хоть раз?

– В картишки не желаешь? Славик? А то Федосеев совсем плох. Спит и спит. Здорово ему досталось. Говорят, спишут в порту.

Я уже и Славик… Ладно хоть не Япончик! А Федосеева никто не спишет, Семен. Потому что порт ближайший – во Владике… Во Владивостоке то бишь. Вы же не любите сокращений тут… Такие дела, брат…