Станислав Смакотин – Цусимский синдром (страница 14)
Все, приехали? Адмиральские чертоги?
Где там начинает сосать у литературных героев, когда страшно? Под ложечкой? Вот-вот. Хоть и не знаю, где это, но ощущения не из приятных…
Офицер у входа подозрительно оглядывает меня с ног до головы. Въедливый взгляд, рука на кортике. Недоверчиво торчащие усы. Как у таракана.
– Владимир Юрьевич, адмирал нас ждет. – Голос Матавкина серьезен. – Этот человек… – указывает на меня, – спасенный возле Камрани, и Зиновий Петрович желает его видеть.
– Минуту! – Вахтенный исчезает.
Матавкин быстро вручает мне сверток, взволнованно инструктируя:
– Я представлю вас, затем немедленно начинайте. Включайте ваш… фотоаппарат и сразу рассказывайте про будущее! – Голос выдает сильнейшие эмоции. – Потом я выйду под благовидным предлогом и оставлю вас одних, чтобы… – Он не успевает закончить.
Дверь распахивается, и офицерик торжественно приглашает:
– Входите! Придется обождать в приемной, адмирал занят.
Проходим внутрь. Вопреки ожиданиям, обстановка не сказать чтобы слишком роскошная. Чувствуется, что здесь обитает человек во власти, но не более. Встречал кабинеты побогаче в родном времени.
Два больших кожаных дивана – очевидно, для посетителей. Огромный письменный стол, занимающий все пространство в углу. Под обязательным портретом монарха блестит золотом барометр, рядом карта мира… «А где портрет учителя, покойного Макарова? Не жалуем наставников?»
Под потолком довольно скромная на вид люстра. Вместо иллюминаторов зашторенные окна… Это точно кабинет адмирала? А как же золотой рояль, хор цыган и медведи с балалайками? Новиков-то рисовал зажравшегося олигарха, разве нет?..
Вторая дверь в личные покои, оттуда громкие голоса. Точнее, один уверенный голос. Всего не разобрать, отчетливо слышится лишь «уголь» и «какого дьявола?!».
Хм… А сам-то вообще в настроении аль как? Перевожу взгляд на Матавкина. Тот пожимает плечами – мол, что могу сказать? Адмирал все-таки.
Неожиданно – правда, что ли? – на память приходит эпизод из «Цусимы». Как сей товарищ, что сейчас шумит за стенкой, вышиб кому-то зубы, при этом даже не обернувшись. Где-то в это же время примерно? Незадолго до сражения?
Голос возвышается, распекание приобретает ясные черты:
– …Если вовремя не обеспечите погрузку – в порошок сотру! Господин де Колонг!..
Опаньки… Знакомые все лица! Не тот ли это Клапье, что сдал миноносец с раненым адмиралом?..
Догадки подтверждает Матавкин:
– Флаг-капитан штаба! – шепчет он.
Тогда все ясно. Тот самый тип!
Наступает тишина, в течение которой доносится лишь неуверенный бубнеж. Клапье, видимо, отчаянно убеждает начальство, что сдаст погрузку на «ура». Раздается громкое «свободен!», дверь резко распахивается… А вот и сам угнетенный штабист: франтоватый офицер лет пятидесяти, с бородой и раскрасневшимся лицом, вихрем проносится мимо. Не обращая внимания на моего вытянувшегося протеже. Неловко цепляясь за вешалку и чуть не падая, исчезает в двери.
Проводив глазами комичную фигуру, чувствую себя, словно перед визитом к стоматологу:
Ну вот, Слава. Настал твой час. Теперь точно будет решаться твоя судьба, эскадры судьба, России судьба… Что там еще осталось? Мира судьбинушка? Громко сказано, но что-то в этом…
Не успеваю я додумать про судьбы мира, как в дверях появляется пожилой офицер в белом кителе…
Адмирал?!
Память услужливо воспроизводит портрет Рожественского. На нем изображен подтянутый человек средних лет, с небольшой бородой и николаевскими усами. Грудь в орденах с медалями. Волевое лицо и глаза с прищуром, уверенно смотрящие вдаль, не оставляют сомнений: несдобровать японской гадине! Каюк восходящему солнцу!
Человек, только что вошедший в кабинет, отличается от оригинала, как… Настоящий Владимир Ильич от своих памятников! Другого сравнения на ум не приходит. Грузный лысоватый офицер с седой бородой, тяжело ступая, проходит к столу. Одутловатое лицо пышет жаром – явно следствие недавней беседы. Медалей не вижу, на груди одинокий наградной крест. Георгий?.. Не уверен.
Китель неряшливо расстегнут на несколько пуговиц. Золотые эполеты общего неприятного впечатления не сглаживают.
Внутренне сжимаюсь: «С виду не самый миролюбивый человек. Я не психолог, но…»
Не обращая на нас никакого внимания, офицер наливает воды из графина, одним залпом осушая стакан. Кряхтя, усаживается за стол. Лишь сейчас замечаю, насколько хаотично тот завален бумагами. Нет, это совсем не перфекционист Македонский…
Человек поднимает глаза, молча оглядывая наш дуэт. В частности, меня. Взгляд тяжелый и какой-то… Обреченный, что ли? Мне не кажется?
Матавкин нарушает молчание:
– Зиновий Петрович, вот… – смолкая, поворачивается ко мне. – Спасенный в бухте Камрань мой пациент… – Вновь сбивается. Делая внутреннее усилие, все же завершает речь: – Изъявил желание лично беседовать с вами!
Надо что-то сказать? Здравия желаю, товарищ вице-адмирал? Наконец я тоже нахожусь:
– Господин адмирал, добрый день! – тут же запинаюсь, но быстро поправляюсь: – Смирнов… Вячеслав!
Все правильно доложил? Ай, балда… Какой еще «добрый день»?.. Ночь на дворе давно!..
Рожественский не реагирует, продолжая буравить меня взглядом. «Прямо сейчас дыру проделает… Уважаемый, да ты директора моего не видал, депутата заксобрания… У него бы тебе поучиться! Вот тот дыры не буравит, а сразу жжет насквозь. Так что имей в виду: подобные взгляды я на своем веку встречал, не привыкать…»
– Зиновий Петрович, я вынужден отлучиться к больным… – Матавкин делает движение к выходу. – Позвольте мне…
– Останьтесь, Аполлоний, – впервые подает голос командующий. – Что вы хотели мне сказать?
А вот это уже про меня. Ну давай же, давай, Слава! Решающий момент настал!
Делая глубокий вдох, кошусь на врача. Тот вытянут «смирно», в мою сторону не глядит. И правильно, Аполлоний. Мы мало с тобой знакомы…
– Зиновий Петрович… – Я тоже непроизвольно вытягиваюсь. – Понимаю, что поверить в это очень трудно… Почти невозможно… – безнадежно запинаюсь на полуслове.
Ну же, Слава, говори! Эвон как на тебя смотрит. Не адмирал – Змей Горыныч вылитый! Сейчас пар из ноздрей повалит!
– В общем, господин адмирал, я не из вашего времени! – выпаливаю я наконец. – Каким-то образом… – Глаза Рожественского начинают округляться. Фиг с ними, дай договорить сперва! – Каким-то невероятным образом я, российский турист, выпав с борта катера в мае две тысячи шестнадцатого, очутился здесь, у вас… – Лицо адмирала приобретает серый оттенок. Красное выглядело гораздо здоровее. Эй!.. – В тысяча девятьсот пятом году, господин адмирал! – завершаю я монолог. На переносицу падает капля пота. Тяжелый момент… Держись! То ли еще будет!..
Судя по физиономии, командующего эскадрой вот-вот хватит удар. А мне потом отвечать… И Матавкину! Нет уж, хватит с вас адмирала Фёлькерзама! Кстати, к нему, может, тоже такой вот тип заявился? Рассказал про будущее, и… Ладно, достаточно лирики. Пора предъявлять доказательства!
Не давая тому опомниться, быстро разворачиваю сверток. «…Упаковал же ты его, Аполлоний, не развернешь… Тоже мне, почта России…» – с трудом наконец справляюсь я с бечевкой. Все лежит на месте: паспорт, деньги… И самое главное – телефон!
Откуда только берется смелость? Уверенно подойдя к столу, выкладываю вещи под самый нос ошалевшего флотоводца, оставляя гаджет в руке.
– Это мой паспорт, господин адмирал, – указываю на документ. – Выдан в две тысячи четырнадцатом году. Прочтите. Вьетнамские и российские деньги, с датами и водяными знаками… – Три пятисотки и стопка донгов ложатся на стол поверх бумаг. Да плевать!.. – И последнее, господин адмирал… Одну минуту!
Торопливо включаю смартфон.
Вид Матавкина подобен соляному столбу. Лицо белое, стоит не шевелясь. Адмирал начинает листать паспорт.
Что такое? Эй?.. Телефон, ау?.. С силой вдавливаю кнопку несколько раз. Никакой реакции!
Рожественский молча откладывает документ, берет деньги. Внимательно их рассматривает, наклонясь.
Быстро скидываю крышку с телефона – батарея на месте, что тебе надо-то еще?! В отчаянии по ней стучу. Давай же!
Пот со лба катит градом. Не катит даже, льет!
Ставлю крышку обратно, вновь кнопка… Нет эффекта! Умер навечно? Или разрядился?..
По телу пробегает мерзкий холодок. Словно предвестник нарастающей бури. Что делать? Ладно, с телефоном пока облом… Поглядим, как вам документы с наличкой!
– Господин адмирал, небольшая проблема, не могу включить!.. – В моем голосе, наверное, слышится отчаяние. Боковым зрением вижу, как вздрагивает Матавкин. – Здесь фотографии, я их показывал… – прикусываю язык. Чуть было не сдал товарища. Впрочем, все равно уже поздно! Если начнут разбираться, кто скрыл вещи, мигом докопаются…
Рожественский откладывает в сторону деньги, вопросительно глядя почему-то на судового врача. Делаю еще попытку:
– Зиновий Петрович, поймите… – пытаюсь вложить в голос максимум убедительности. – Я знаю, чем закончится поход эскадры и Цусимское сражение! – Голос срывается, и последние слова я произношу почти шепотом.
Удар не в бровь, а в глаз. Или еще куда ниже. Что, больно я тебе попал?
Не знаю, в какое именно место, но настает адмиральская очередь вздрагивать. Хватит уже нам с Матавкиным!
Рожественский медленно поднимается:
– Аполлоний… – Лицо багровеет. – Это что вы мне привели? – презрительный кивок в мою сторону. – Сумасшедшего из дома умалишенных? А это откуда? – хватает горстью деньги, небрежно бросая на пол. – Чьи штучки?..