Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 36)
Отвернувшись в сторону, подымаю лицо вверх, в пустоту… В голову — это все. Что в девятьсот пятом, что в две тысячи хоть тридцатом… Не хочу, не смогу видеть мертвым этого человека… Кто дал вам право решать, кому жить, а кому…
— Душите никак?..
Чего?..
В ту же секунду несколько офицеров врываются в комнату, окружая нас плотным кольцом. Кто-то бережно перехватывает у меня его голову, придавливая рану марлей, кто-то уже кричит в окно санитаров…
— Тише, тише, господа… — Опершись на локоть, Мищенко вертит головой. Недовольно отодвинув руку с бинтом, угрюмо косится в мою сторону. — Посмотрите для начала, что там хоть… По моим личным ощущениям — чиркнуло вскользь… — Вновь отодвинув бинт, ощупывает голову.
— Так и есть, ваше превосходительство… Краем зацепило! — радостно басит штабс-капитан в форме пограничника. — Воды дайте!.. — оборачивается назад с безумными глазами.
— Ваше превосходительство, лежите!..
— Вставать никак нельзя, доктор уже рядом!..
Несмотря на протесты, генерал усаживается на полу, тут же повернувшись к капитану:
— Сергей Игнатьевич, так что там с насосной вышкой?.. Артиллерии не слышу!.. Я ведь не оглох, хоть в ушах и звенит!.. А ну, к орудиям!.. — И уже вдогонку убегающему, тише: — Объявите войскам… Что я жив, если кто похоронил раньше времени, и ничего серьезного… Штурм продолжать, на меня не отвлекаться!
Вбегает пожилой офицер с красными крестами на погонах. Уверенно раздвигая присутствующих, тревожно нагибается над раненым:
— Ну-с, Павел Иванович… — Морщась, быстро открывает чемоданчик с инструментом. Первый же артиллерийский выстрел с улицы сдирает с потолка новую порцию былого ремонта, осыпая всех известкой. — Ай-яй-яй… Обещали ведь мне самолично!.. — ощупывая края раны, протирает генералу лоб.
— Господин Ануфрович, давайте уже по делу…
— А раз по делу, Павел Иванович, то… — Доктор грозно поднимает голову. — Освободите, господа, помещение, и продолжайте ваш штурм! Не мешайте работать!!!
Уже на лестнице меня останавливает генеральский голос:
— Господин поручик, вас приказ нашего доктора не касается. Не забывайте об адъютантских обязанностях!..
— Ждать у входа снаружи… — через плечо бросает мне Ануфрович. — Пускайте только санитаров!
Прислонившись к шершавой дверной перекладине, скрестив на груди руки, я бессмысленно кручу в руке деревянные четки — подобрал на лестнице, пока спускался. Кто-то из местных обронил, видимо… Несколько подбрасывающих движений кистью, и связка шариков перемещается вверх между пальцами… Пара откидывающих пассов, и древняя забава уже вновь у мизинца, плотно зажата безымянным. Привычка осталась из девяностых, когда школу можно было запросто перепутать с зоной — все пацаны вокруг вертели, считалось, что круто. Вот и помнят руки, не забыли…
Пехотный взвод строем и с винтовками наперевес, тяжело топая, бежит в сторону разрушенного депо. Запыленные лица, мокрые гимнастерки. В глазах парней безразличие и усталость. Бегут почти в ногу, даже дыхание у солдат совместное, как бы одно на всех: «Хык, хык… Хык, хык…» Замыкающие волокут с собой увесистые тюки — подозреваю, со взрывчаткой. Этим приходится хуже всего: груз тяжел и неудобен, так и гнет к земле. Молодой подпоручик отдельно от строя пробегает в метре от меня, на секунду задержавшись взглядом на четках.
Пара движений вверх — те взлетели по ладони, пара движений вниз — те вновь у мизинца…
— Рассыпаться в линию, штыки примкнуть!.. — кричит он, отвернувшись к своим. Показалось мне или нет, но перед командой он, по-моему, сплюнул… А возможно, просто мотнул головой, снижая шаг, — кто знает? Мне все равно, и я продолжаю нехитрое занятие — пара движений вверх, пара вниз… Четки летают по руке, как у маститого уголовника. После короткой остановки солдаты исчезают в дыму, как и не бывало.
За тот час, пока я тут караулю, проделано немало: депо захвачено, большинство локомотивов, находящихся в нем, повреждено — вести об этом приходят как с хлопками взрывов, так и с докладами связных, что то и дело выбираются из-под развалин.
Нарушая запрет эскулапа, я варварски впускаю к Мищенко всех подряд: несущих срочные донесения унтеров и рядовых, санитаров в окровавленных фартуках, незнакомого полковника… То-то ненавидит меня врач, наверное…
Регулярно подымаю голову, всматриваясь в окно второго этажа. Как и все вокруг, ожидая появления в нем Мищенко. Слух о ранении Павла Ивановича разнесся по отряду с небывалой скоростью.
— К его превосходительству… Младший урядник Третьего Донского!.. Как Павло Иванович, ваше благородие?
— Только что выходящий обнадежил, что перевязывают… Ты зачем?
— Донесение от его благородия сотника Ганина!
— Пробегай! Чего хорошего? — вдогонку кричу я.
— Велено самолично!.. — исчезает на лестнице.
— Господин поручик, мне сообщили, вы адъютант… Может, его превосходительство…
— Может, господин есаул! — вытягиваюсь я перед седым есаулом, зажимая четки в кулаке. — Даже ждет, уверен! Порадуете?
— Заканчиваем… — бросает тот через плечо, торопливо взбегая по ступеням. Держащий его лошадь чумазый казак, прискакавший с ним, сбивчиво тараторит, что японцы подтянули свежие части. И как они пытаются отстоять разрушенное здание, где в данный момент идет настоящая рубка. Лицо, измазанное угольной пылью, недобро улыбается.
— …Прут, гады, бессчетно… — с ненавистью оправляет он сползший ремень. — Со всех щелей, как пруссак в избу под морозью… Тяжко там братушкам, ваше благородие!.. Хлопцев много полегло…
Три сотни сибирского казачьего полка, да две забайкальского сдерживают басурманина, по его словам, у плоских вагонов с угомлем (он так и говорит), последними силами. Дерутся врукопашную, угомль горит, и убитых не счесть… Из девяти паровозов в депо, что захвачено, подорваны почти все. Мешают темнота с дымом, пожар и постоянные атаки япошек. Но есть еще одно депо, крупней — вот туда пробиться не могут, и нужны свежие силы, а время на исходе…
Присев на корточки, он громко кашляет, отплевываясь черным и потирая руками глаза. Грязные мокрые следы остаются на щеках неровными полосами.
Наши орудия давно уже работают в отдалении и не так часто, как было при штурме: лишь изредка я слышу одиночные выстрелы сквозь солидные временные интервалы.
Неожиданно в общем шуме ухо улавливает знакомый свист, от которого хочется втянуть голову в плечи. Как треск разрываемой ткани. Несколько солдат-связистов поблизости пригибают головы, густо матерясь: шрапнель!..
— Тише, тише, ласточка… — Забайкалец едва удерживает беспокоящихся животных. — Она у меня, ваше благородие, шрапнель за версту чует… Под Инкоу, будь оно неладно, на всю жизнь запомнила… — Подняв голову, напряженно прислушивается. — Пушки подтянули, басурманы!..
Пара движений вверх — четки взлетели по ладони, пара движений вниз — те вновь у мизинца… Мне действительно плевать на удивленные взгляды и что обо мне подумают. Потому что… Потому что!.. Как-то так. Одна-единственная мысль не покидает голову: насколько серьезно ранен Мищенко? Ступор в голове, полный ступор…
Действительно, впервые в Мукдене начала бить артиллерия противника. Похоже, японцы опомнились от шока и начали все же осмысленные действия. Пора уходить?
Вокруг скопилось огромное количество посыльных и младших офицеров из самых разных частей: здесь и кавказцы с кубанцами, и казаки-сибиряки… Представители пехоты, артиллерии, горные стрелки, пограничники… Донские казаки, казаки-забайкальцы. Бурки, цветные папахи, зеленые фуражки. Всадники, пешие… Цветов синих, зеленых, черных и красных элементов мундиров, от которых пестрит в глазах. Кажется, никому не дано привести этот пестрящий хаос в порядок…
Шаги на лестнице — пожилой есаул, выбежав из двери, тяжело ставит ногу в стремя. Казак, что сплевывал, ожидающе замирает у своей.
— Отходим!.. Общее отступление всем частям!.. — оглашает окрестности зычный крик.
Наконец-то… Порядком надоевшие четки будто сами прыгают в карман. Пригодятся еще…
На короткое мгновение все вокруг замирает. Чтобы уже в следующий миг прийти в движение: вестовые торопливо уносят новость в свои части, едва не сшибая друг дружку. Двое санитаров с носилками мечутся в общей гуще, подбегая то к одному офицеру, то к другому… А что такое?..
Всех раненых и убитых сносили за угол здания, я это видел, пока дежурил на входе. Решив выяснить причину, пробегаю несколько метров.
Один из медработников громко причитает, матерясь во весь голос:
— …Телег, телег нема, раненых вывозить не на чем… Тяжелых много!
Я так понимаю, всем по фигу — большинство заняты своими делами!
Делаю еще несколько шагов, сворачивая за угол, и… Мать моя… Первое сравнение, ударившее в голову, — это кровавая, кошмарная пародия на Сикстинскую капеллу… Нарисованную не Микеланджело, нет! Сам дьявол и то наверняка не смог бы изобразить подобное. На земле, вперемешку с грязью, кровью, бинтами и марлями, лежит огромное количество людей в изорванной одежде. Окровавленных, зовущих и стонущих, в изодранных мундирах и нижнем белье… Десятки рук тянутся вверх, умоляя о питье, сотни пар глаз живут надеждой, молча взирая на каждого подходящего. Я уже видел подобное на «Суворове» после сражения, но, наверное, не в таком масштабе… Чтоб эту войну!..
Молодой доктор перебегает от одного к другому, несколько запыхавшихся санитаров беспомощно мечутся среди раненых.