Станислав Смакотин – Глиняный колосс (страница 38)

— Да… Ваше благородие…

Уже лучше. Значит, я все еще «благородие»? Хорошо, посмотрим!

— Что за поезд и куда идет? — тараторю я быстро. Вряд ли кто даст нам общаться за чашечкой чая — подозреваю, что солдат явно не один на весь состав!

— Во Владивосток, ваше благородие… Специальный литерный поезд!

— Для меня одного?!. — Я чуть приотпускаю хватку, давая тому вдохнуть.

— Так точно…

Фига себе! И в чем причина? Ошарашенно дублирую вслух вопрос.

— Не могу знать… Приказано лишь оберегать вас, как зеницу ока… В разговоры строжайше не вступать… — Худое лицо сморщивается, обрисовывая мелкие морщинки. Вот-вот заплачет. — Ваше благородие, отпустите, прошу! — быстро шепчет солдатик, к чему-то прислушиваясь. — Старшой заметит — мне конец…

И правда, пора отпускать парня. Действительно, не бунт же тут устраивать с заложниками? Да и… Нужны кому-то эти заложники, а? Это не гуманное общество моей эпохи. На рядового всем по фиг.

Все же что-то не дает мне выпустить конвоира окончательно. Надо задать еще вопрос… Один, и пшел вон! Ну же, соображай! Кто там, во Владике? Рожественский? Ну и? Прислать за мной вагон туда-обратно, да с арестом, да военных жандармов со снятием погон — кишка тонка… Да и полномочий таких нет у деда Зиновия. Значит…

— Кто прибыл во Владивосток на днях, а? Из высочайших особ? Знаешь? Гри, ну?!. — Я вновь припечатываю плаксу к стенке. С нехилой возможностью оставить на ней трафарет вдавливаемого.

— Его высокопревосходительство господин председатель Комитета министров… — Круглые глаза солдата, кажется, вот-вот выскочат из орбит. На меня причем. А мне оно — надо?

— Витте?!

— Витте… Сергей Юльевич!

Опаньки… Приехали. От неожиданности я полностью ослабляю хватку, чем ушлый гвардеец немедленно и пользуется. Прошмыгивая назад со скоростью, близкой к околосветовой. Хлопок двери, следом торопливое бряцание ключа в замочной скважине.

— Еды принеси еще! — кричу я в дверь. Подкрепляя требование мощным пинком по ней. Торопливо удаляющиеся шаги сливаются со стуком колес, растворяясь в громыхании вагона.

Ну, Зиновий Петрович, ну ты… Интересно, ты всем, с кем бухаешь, меня сдаешь? С потрохами и смартфоном?

Рагу на полу вагона поезда, мчащего во Владик, — опасная штука. Особенно если ты под арестом, а задержать тебя велел не абы кто, а вторая фигура в государстве! Во всяком случае, в ином варианте на остатках подобного блюда я не поскальзывался и о других случаях судить не могу.

Потирая ушибленную пятую точку, костеря сквозь зубы алкаша Рожественского, премьера Витте и почему-то невесть как попавшего в эту обойму Ивана Грозного, я дохрамываю до неуютного ложа. Опускаясь на топчан в позу покойника. Вполне подходящая, кстати, для обстоятельств поза…

Витте, Витте… Что я о нем знаю-то? Да ничего, ровным счетом. И самое ужасное, что почти ничего и не читал… Фамилию только помню да знаю от аборигенов, что сейчас тот премьер. Читал в «Вестнике Владивостока», кажется.

Глядя на извилистую щель в потолке, я изо всех сил стараюсь напрячь память на тему известной фамилии. Окромя Эммануила Виторгана, впрочем, в образе Коврова из «Чародеев», в голову не приходит ровным счетом ничего. Как я ни стараюсь. «Битте-дритте», разумеется, не в счет.

Возмущение, вызванное недавним задержанием, постепенно сменяется чувством апатии. Мысли вроде: «Меня, участника Мукденского набега и адъютанта самого Павла Ивановича Мищенко!..» — замещают более прозаичные и, что самое главное, спокойные.

В голове вертится один вопрос: что делать дальше, а самое главное — как и почему подобное произошло?..

Павел Иванович хоть и держался в седле самостоятельно бомльшую часть времени отхода, но видно было, насколько тяжело ему это дается. Без фуражки, через всю голову белая повязка с постоянно проступающей краснотой… Периодически его бережно поддерживала на лошади с обеих сторон пара казаков. Несмотря на все его протесты и возмущение, все отлично понимали, что негодование это все же деланое. И что в глубине души генерал принимает подобную помощь с огромной благодарностью.

Я же — все это время неотступно находился поблизости от командующего. Как благодаря своей должности, так и… Не знаю, как подобное выразить. После ранения и нашего разговора будто некая искра пробежала между псевдопоручиком из будущего и генералом прошлого. Когда всецело доверяешь человеку, начинаешь чувствовать себя рядом с ним расслабленно и свободно. Это — с моей стороны. С его же… Наверное, нечто похожее? Боюсь ошибиться, но слово «симпатия» стало бы наиболее подходящим в подобной ситуации. Симпатия во многих проявлениях, правда, весьма специфическим образом. К примеру.

— Господин поручик… — неожиданно оборачивается ко мне Мищенко, когда поблизости никого нет. — Вот скажите… Чем отличается офицер кавалерии от офицера-пехотинца? — Смотрит на полном серьезе, на лице нарисована строгость. — Как вестник из грядущего, господин Смирнов, знать подобное вы просто обязаны! — хмурит он брови. — Не забывайте, вы носите наш военный мундир! Ну же?

Вопрос застает конкретно врасплох. Чем? Обмундированием, естественно! Походкой, личным оружием, что там еще?.. Но в ответ на мои предположения генерал сурово вертит головой: нет, мол, и все! Доведенный своими умозаключениями до стыдливого ответа «лошадь», я лишь вызываю улыбку на лице Павла Ивановича.

Устав от моего бессилия, тот медленно проговаривает, нагибаясь ко мне:

— Кавалерист от пехотного отличается тем, господин поручик, что… — Выдерживает театральную паузу, пристально глядя в глаза. — Офицер пехоты всегда иссиня выбрит и слегка пьян, господин Смирнов. А офицер кавалерии… — Не в силах сдержаться, он все же широко улыбается: — У того все наоборот! Мотайте на ус!.. — И, пришпоривая коня, довольный, уносится прочь.

Что тут скажешь?..

Грохот канонады впервые зазвучал к концу второго дня отступления. Когда отряд находился на линии городка Кайюань.

— Слышите, господа? — осаживает Мищенко коня. — Если это не отдаленная гроза, чего по погоде совсем не скажешь, то… — Генерал протягивает руку, в которую адъютант быстро вкладывает карту. — То верст через двадцать начинается линия фронта, не так ли? Как думаете, Николай Николаевич? — обращается он к Баратову.

— Э, ваше превосходительство… — Низенький кавказец скоро подъезжает к генералу. Лошадка у того тоже не из самых высоких, отчего две фигуры поразительно начинают напоминать мне Дон Кихота с оруженосцем. Особенно Баратов — последнего. — Думаю, на линии Вэйпумыня… — глубокомысленно заглядывает он в карту, привставая в стременах.

— Я того же мнения… Что ж, неплохо продвинулись за три дня! «Язык» ведь тоже сообщал, что наши активно наступают?

Последний день в отряде только и разговоров было, что о пленном японском унтере. Со слов вражины, русская армия действительно форсированно движется вперед, прорвав линию обороны и с ходу беря деревню за деревней. От него же узнали, что нападение на Телин Деникина также явилось полной неожиданностью. Повреждения путей и взорванный мост — неплохие трофеи.

— Давайте-ка, Николай Николаевич, готовьте казачью сотню к линии фронта… В донесении напишете, что выйдем мы, к примеру, вот тут… — задумчиво ведет он по карте пальцем, останавливая на какой-то точке. — В районе деревушки Кедягоу… Пусть не примут за чужих ненароком. Полагаю, придем ночью, потому — условный сигнал: три красные ракеты через пятиминутные промежутки. Свежих лошадей хлопцам, не забудьте!

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — Санчо Панса с кавказским акцентом бодро дает шенкелей лошадиному ослику. То бишь приземистой монгольской лошадке.

Грохот отодвигающегося окошка, в которое знакомая мордочка просовывает новую порцию дымящегося рагу. Ага, не забыл все же? Да не бойся ты, болезный, солдат ребенка не обидит!

На сей раз я веду себя вполне смирно: бодро вскакиваю, принимаю в руки тарелку. Что там? Я не спец, но напоминает кроличье. Есть можно, судя по запаху. Спецпаек и все дела, видимо. Явно же не всех арестованных подобными изысками кормят, пусть даже и в царской России. Чего? Ах, отдать тебе ту, что на полу? А ху-ху не хо-хо? Просишь? А че молча опять, язык проглотил? Ладно, живи и забирай, пока я добрый. На!..

— …И тряпку принеси хоть какую, слышь? Жандарм!..

Я хочу добавить еще «хренов», а то и на порядок грубей, но в последний момент сдерживаюсь. И так сойдет, пожалуй. Достаточно того, что этот гвардейчик делает, что скажу. Итак…

Жадно уплетая добротно приготовленное блюдо, я вновь возвращаюсь к событиям последнего дня. А точнее, раннего утра.

Пересекли линию фронта глубокой ночью, еще за несколько верст до нее начав подавать условный сигнал. Случайность то либо глубокая российская традиция, но, несмотря на все выпущенные ракеты и посланную передовую сотню, отряд был встречен шквальным ружейным огнем. Россия, здравствуй!..

— Лично расстреляю… — сквозь зубы бормочет Мищенко, принимая донесения об убитых и раненых в авангарде. — Перед строем, без суда и разбирательства… Еще ракет! — Оборачиваясь назад, кричит: — Давать одну за одной!.. Подряд!!! Хоть все выпускайте!

Наконец огонь стих. То ли благодаря ракетам, а то ли — коллективному русскому мату, слышимому наверняка за много-много верст вокруг. Если перевести посыл на более культурный язык, так сказать, то звучал бы он приблизительно так: «…Не будут ли любезны русские передовые части, причем наши коллеги, прекратить огонь по своим, коллегам уже вашим!.. Да, мы очень все любим вашу общую маму, дорогие наши русские собратья, чтоб вас!..»