Станислав Росовецкий – Элитный отряд князя Изяслава (страница 28)

И тут заметно повеселевший отец митрополит рассказал собеседнику-невежде много чего любопытного про одежды и нравы языческих молодух греческой древности, и заметно было, что наивные вопросы Хотена доставляют ему удовольствие.

И выходя на крыльцо протопопова терема, Хотен подумал, что греческие бабенки, имевшие обыкновение обматывать покрывалом только верхнюю часть тела, сегодня не простудились бы, пожалуй, и во Владимире: весеннее солнышко успело уже и грязь подсушить. Головня, дело ясное, давно погасла, Хмырь был снова отправлен на поварню, и его хозяин вздохнул посвободнее только тогда, когда после немалой возни с новой головней смешал оставшийся от кусочка кожи черный прах с уличной пылью.

– А не грех ли великий сие, хозяине?

Хотен вытаращился на смущенного холопа и потребовал пояснений.

– Там буковки были, а из буковок Святое письмо составлено. Не грех ли сапогами их попирать?

– Ну, прямо некуда сегодня мне, глупому, деться: вокруг умник на умнике и умником погоняет, – расхохотался Хотен. – Буковки сами по себе живут, а Святое Письмо само по себе. И ты что ж – не видел никогда срамных слов из тех же букв, вырезанных на заборе?

Войдя в гридницу, Хотен оторопел: дружинники за столами не веселились, празднуя казнь лазутчика, а торопливо ужинали, и на сосредоточенных их лицах наблюдалось одинаковое выражение, которое долго пришлось бы описывать словами, но которое мгновенно распознал бы любой, хоть раз побывавший на войне. Зато князь Изяслав был весел. Увидев Хотена, он тотчас же подозвал его к себе.

– Садись на место Чудина, у нас уже по-походному, без чинов. Чудин договаривается со старцами градскими об ополчении. Ешь, пей. Неизвестно, когда сядем вот так опять за стол – полную чашу.

– А когда выступаем, великий княже?

– Перед светом выедем. Как только прибыли послы от короля и Владимира, я приказал никого из города не выпускать. И знаешь ли, я твердо решил не открывать для венгров русские города, пока не войдем в Киев. Венгерского войска десять тысяч, и я не всех воевод их знаю. И сейчас мы встретимся с ними в поле, общий привал, военный совет – и сразу вперед! Что там у тебя в платке замотано?

– Книга князя Вячеслава, княже. Ее бы в твоей казне спрятать.

– Вели ключнику. Где оно, то, что ты ищешь – в двух словах?

– Между Баручем и Глебовом, княже.

– Там Юрьевичи сидят, – и князь присвистнул. – Верну я себе Русскую землю, тогда и заберете с Радко без лишних тревог. Венграм мне платить не нужно – благороден король Гейза – только кормить. Ты же и Радко отвечаете передо мною за жизнь отца митрополита.

– Он, что же – с нами в поход! – изумился Хотен. – А господин отец знает?

– Сейчас уже знает, – князь посмотрел в сторону дверей. – Я послал за ним Радко. Под рясу ему кольчугу, под клобук – шлем! В походе охранять будете оба – да так, чтобы и тень ворога на нашего книжника не упала! Однако если нам навяжут настоящую, большую битву, то Радко с десятком в обозе останется, у возка митрополичьего, а тебя я вызову к себе. Мне в сечи, как спешимся и станем рубиться стена на стену, нужен будет, чтобы спину прикрыл, такой верный боец, как ты.

В повалушу, отведенную ему на двоих с Хмырем, Хотен, осчастливленный похвалою, возвращался, уже весь в мыслях об устройстве в походе отца митрополита. Он не успел испугаться, увидев в полутьме у своих дверей тонкую, в белое одетую тень. Точнее, быть может, и успел, да вовремя сообразил, что такое слабенькое существо не для того сюда пришло, чтобы ему угрожать.

– Господине боярин, се я, девица Прилепа, которую ты из темницы Саидовой освободил… Я к тебе в слуги проситься.

– Девице в слугах невместно… Да еще в поход иду.

– А я косу отрезала и отрочком, Прилепом пойду к тебе на службу, господине боярин. Господин Хмырь у тебя оруженосцем служит, а я на его место. Буду тебе кашу варить, коней поить-кормить, чистить…

– А лет тебе сколько, Прилепа, то есть, черт возьми, Прилеп?

– Одиннадцать, господине боярин.

– Да тебя через год-два уже замуж отдавать можно, а ты косу обрезала!

Тут Хотен слукавил. Он уже припомнил Прилепу: смуглая, она была столь худа, что и спереди и сзади походила на доску – сойдет за мальчика. Ладно сейчас, а когда вырастет эта серая мышка, тогда из-за внешности своей не раз горькими слезами обольется… И главное, пришло ему в голову, что у девчонки едва ли найдется другой случай вернуться в Киев, откуда привез ее Саид: там ей легче выдавать себя за свободную, чем в чужом Владимире, где знают ее рабыней. Так почему же не помочь смелой девчонке, хоть и страшна она, как смертный грех?

– Добре, беру тебя в слуги токмо до Киева.

– Ой! Спаси тя Велес!

– Однако в сечи, как спешимся мы, дружинники, и станем рубиться стена на стену, прячься мне за спину, иначе после битвы выпорю, не погляжу, что девица.

Глава 14

В скором походе на Киев

Вот когда Хотен понял, каково на настоящей войне. Соединившись с венграми, князь Изяслав сразу же повел объединенное войско на восток. Войско двигалось на пределе сил конских и человеческих, не отвлекаясь на осаду городов, где сидели Юрьевы сыновья. Остановку Изяслав сделал только под Пересопницей, в которой затворился с дружиной Андрей Юрьевич. Понадеявшись выманить из города этого своего двоюродного братца, известного безрассудной храбростью, князь Изяслав приказал поджечь городок Зареченск, выше по течению речки Стублы. И тут к нему пришла злая весть, что Володимирка Галицкий вышел из Галича с большим войском и идет вслед Изяславу. Тут уж стало не до игр с Андреем Юрьевичем, и Изяслав спешно созвал военный совет, на который вызвал и Хотена.

Совет собрался ночью в большой избе. Хозяев-смердов выселили в хлев, а посреди горницы осталась висеть на шесте большая колыбель.

Объяснив положение, в котором оказалось его войско, Изяслав, ходивший по горнице, заглянул зачем-то в пустую колыбель:

– Что скажете, князья, воеводы и бояре?

Венгерские воеводы, не понявшие, видать, ни слова, важно промолчали. Не пожелали выступить и князья: братья Изяслава Владимир Мачешич и Святополк, сын Изяславов Мстислав, новый городенский князь Борис Всеволодович. Слово взял, по старшинству в дружине, тысяцкий Чудин:

– Великий князь, палатинусы угорские и бояре русские! Уж не знаю, каким образом князь Володимирка проведал о нашем походе. Возможно, что сие просто злосчастное для нас совпадение, и он вывел свое войско для иной цели. Теперь же галичанин обязательно соединится с Андреем Юрьевичем. Если мы будем мешкать, они ударят на нас совместно. Если же пойдем вперед, то нас ждет бой с войсками Юрия. Нелегко нам придется, великий княже.

– И что же ты предлагаешь, Чудин? – промолвил князь Изяслав, раскачивая колыбель.

– Мне нечего предложить, – потупился тысяцкий, – разве что вернуть часть войска для обороны Владимира и Волыни. Мы в скверном положении, великий княже.

Потом встал Петр Бориславович, сохранивший во всех передрягах звание киевского тысяцкого. Он сказал угрюмо:

– Ради тебя, великий наш княже, надеясь на твое воинское счастье, мы покинули Русскую землю, лишившись всего достояния своего, сохранив одну только честь верности тебе. Нам, изгнанникам, терять нечего, а вернуть можем все свое. Вперед, на Бога положив упования наши! Я предлагаю продолжить поход на Киев и, по возможности, идти еще быстрее, укрыв, если надо будет, обоз в Чертовом лесу.

– Кто еще просит слова? – обвел тяжелым взглядом свою думу князь Изяслав и вдруг, усмехнувшись, повернулся к Хотену. – Я желал бы узнать твое мнение, боярин. Кто не знает еще, сие мой советник по тайным делам боярин Хотен Незамайкович, сын покойного мечника блаженного отца моего и сам славный киевский емец. Прошу выслушивать его в нашей думе без всякой обиды для себя. Он уже многое сделал для успеха сей войны, но о том разглашать еще рано.

– Великий князь ко мне слишком добр. Я и сам понимаю, что недостоин говорить в столь высоком…

– К делу, емец! – выкрикнул князь сердито. – Нет времени на болтовню, выскочка!

– А ежели к делу… Мы выехали мгновенно, как только пришла подмога, шли очень быстро, занимая единственную дорогу на Киев. Если во Владимире и остались лазутчики князя Юрия, они не смогут обогнать нас, ибо им пришлось бы пробиваться через леса, растаявшие болота и вскрывшиеся ото льда реки. Нам надо скакать вперед, не останавливаясь, и тогда мы сохраним неожиданность нападения. Князь Юрий не сможет собрать свои войска, стоящие в Остерском Городке и в Переяславле, не говоря уже о диких половцах. Я думаю, он из Киева выбежит.

– Есть еще желающие? – вопросил князь, потом встал. – Тогда будем думу заканчивать. Что ж, бояре, вы действительно вышли со мною из Русской земли, свои села и свое добро оставив, захваченное жадными суздальцами. И я тоже не желаю отречься от завещанного мне блаженными моими дедом и отцом. Посему я или свою голову сложу, или верну ваше и свое добро. Если вдруг настигнут меня Володимирка с Андреем – пусть я с ними увижу Божий суд! Если же меня встретит Юрий с иными сыновьями – пусть и с ними меня Бог рассудит! Вперед! Пока собирались на думу, пока совещались, кони были напоены-накормлены и немного отдохнули – а мы, люди привычные, и в седлах подремлем!

Так и сделали. С первыми лучами солнца конники приободрились, а митрополит Клим проснулся и принялся жаловаться на свою судьбу. Полусонный Хотен слушал его с раздражением. Сетовать надо было бы келейнику, почти всю ночь правившему возком, а не митрополиту, благополучно выспавшемуся под шубой. Радко тоже ворчал: он не привык ездить в обозе и тяжко переносил необходимость обходиться слухами о том, что делается в голове войска. Зато смуглянка Прилепа, она же Прилеп, новый слуга Хотенов, стойко переносила трудности похода и усердно кашеварила, избавив от сей обязанности довольного Хмыря.