Станислав Росовецкий – Элитный отряд князя Изяслава (страница 27)
– Ты и не смог бы догадаться… Ох! – митрополит с кряхтеньем разогнул спину, вернулся на свое седалище и любовно погладил книжку по верхней доске переплета. – И лучший, чем ты, разумник не смог бы, ибо тайна прикровенно хранилась, как я сразу же о том догадался, именно в сей рукописи, а ты усердно читал мой список. И не в переплете, как ты догадывался, а в письменах… Что там за шум?
– Полагаю, господине отче, – почтительно ответствовал Хотен, – сие приставленный мною к твоим дверям оруженосец мой не пускает к тебе келейника твоего. «Тайну цареву добро есть хранити». Дело, нам с тобою великим князем порученное, слишком тайное и важное, чтобы я допустил к нему лишние уши – пусть и твоего верного и благочестивого келейника.
– Благочестивого, как же, – пробурчал митрополит. – А келейник обязан в сей час мое питье принести, как заведено у меня. Апостол Павел советует употреблять вино понемногу, только для подкрепления сил. Не подпускаешь моего дурака к моей же двери, из государственной целесообразности исходя, – ладно, я не ропщу, только в сем случае сам питье принеси.
Когда возвратился Хотен с кувшином и памятными ему кубками простого стекла, отец Клим как раз расчищал для них место на столе.
– Прямо так и чувствуешь, как силы укрепляются! – заявил митрополит, сделав добрый глоток. – Итак, о том, как разгадал я загадку, заданную нам мудрым Мономахом. Известно ли тебе…
– Прости, что осмеливаюсь перебить тебя, господине отче, но как ты догадался, что я усердно читал твой список?
– Гм. Когда приступаешь к чтению светской книги, помолиться, пожалуй, полезно – точно так же, как перед чтением церковной, да… А я установил бы другое правило: перед тем как разгибаешь книгу, особенно чужую, отмой свои руки от грязи. Итак, что тебе ведомо о надстрочных знаках?
– То же, что и всяком русичу, учившемуся чтению и письму. Да только читать и писать по-русски можно и без всех этих оксий, посему такие знаки первыми вылетают из головы после обучения.
– Хорошо, я напомню, – кивнул головой отец Клим и, не глядя, ощупью извлек из груды книг на скамье нужную, отстегнул застежки, разогнул. – Вот, не читай, просто рассмотри знаки над строкой. Теперь вспомнил?
– Да, придыхание острое, придыхание легкое, оксия в конце слова и оксия в середине… Все едино они без надобности, господине отче, сии значки.
– Согласен, что придыханий в славянском языке нет, а вот ударения полезны. Да что я, грешный, за тобою глупости повторяю? Коль имеются придыхания в славянском Святом Письме, то им и быть должно! Впрочем, ты меня опять сердишь напрасно… Итак, как только дошли у меня руки до привезенной тобой рукописи, я ее тщательно перечитал – и ничего нового не вычитал! Хоть ты плачь! Думаю, посмотрю еще после обеда и, если ничего не найду, начну переплет кромсать. Вернулся с обедни, прилег отдохнуть и в сне тонком услыхал словно бы некий голос: «Клименте, рабе ленивый, вспомни, что в рукописи неправильным было!» Я очнулся и думаю: ведь там же русская речь, не славянская, там много чего неправильно… И вдруг будто ударило меня: а там же некоторые придыхания ошибочно расставлены! Я за рукопись, давай выписывать буквы, над которыми в словах придыхания стоят не по правилам – и получилось. Потом присмотрелся: а ведь и написаны ненужные, добавочные придыхания после того, как все Мономахово поучение было переписано – чернила иные, потемнее. И стало быть, сии значки самого славного князя, Мономаховой руки.
Поднял руку Хотен, чтобы сдвинуть шапку на затылок и почесать в голове, да только шапки на голове не оказалось. Вскочил, отворил дверь и прорычал:
– Хмырь, сам отползи от двери на три шага!
Потом повернулся к отцу митрополиту:
– Господине отче! Великий князь приказал мне запомнить наизусть то, что поведано в книге, а после того, если ты записал поведанное, запись сжечь. Знать поведанное повелел только нам с тобою, господине отче. Сам же узнать не желает – и не понять мне, почему.
Митрополит пожал плечами и принялся рыться в книжной груде на столе, бормоча:
– Сначала на воск по буквам выписал, потом место для другой заметки понадобилось… Сподручнее было бы на бересту, да князю давать неудобно… Какие строгости, и сам не желает знать… Переписал на кусочек кожи, кругленький такой… А в диптихе стер… Куда же он подевался, клочок харатейный?… Демон домашний, коли твои шутки… Поигрался и отдай… А вот я тебя крестным знамением… Вот он! Закладки не было под рукою, и я его в Аристотеля… Забирай, емец. И уж лучше помни ты один сие землемерие, а я теперь постараюсь его из головы выкинуть.
Жадно схватил Хотен густо записанный клочок желтоватой кожи, подскочил к окошку, прочитал медленно, стараясь сразу запомнить:
– «ПЕРВАЯПОЛЯНАВЪМЕЖДУРЕЧЬИТРУБЕЖАИНАДРЫ
ОТЪВПАДЕНИЯОТЪДВОЙНОЙБЕРЕЗЫНАПОЛУДЕНЬДВАДЦАТЬСАЖЕНЪ»… еще разок… «Первая поляна в междуречье Трубежа и Надры от впадения Надры. От двойной березы на полудень двадцать сажен», еще раз… «Первая поляна в междуречье…». Все, господине отче. Понятно. За городом Баручем, не доезжая Глебова. Хорошо хоть, не в землях диких половцев.
– Теперь сам разбирайся. Я больше ничего не желаю знать об этом деле, – отмахнулся от него отец митрополит и налил себе еще вина. – Жечь теперь будешь?
Хотен кивнул и, снова высунув голову в окно, крикнул холопу, чтобы раздобыл и принес огня.
– Нет, ты здесь не жги! Завоняешь мне горницу жженой кожей.
– Благодарю тебя, господине отче, за столь великое твое доверие ко мне, – поклонился Хотен.
– Вот еще! Нет у меня к тебе никакого доверия, емец. Ведь человек, живущий, подобно тебе, хитростью и ловкостью своею, поневоле ловчит во всех своих жизненных обстоятельствах. Напротив, удивляюсь я доверию к тебе великого князя: ведь теперь ты сможешь найти клад, забрать его себе, а князю сказать, что не нашел.
– Я не первую службу служу нашему великому князю, господине отче. А впрочем, спасибо тебе на добром слове, – и поклонился еще ниже.
– Ишь, какой ты у нас гордый! – митрополит усмехнулся и отхлебнул из кубка. – А я не хотел тебя обидеть. Хоть ты и плут, но настоящий хоробр, и с тобою любопытно беседовать. Как, кстати, та шпалера, осталась у князя Вячеслава? Ну, и к лучшему. Знаешь, на что она меня соблазнила? Я придумал новую к ней подпись. Когда учился я в Константинополе в греческой школе, то на отдыхе и тайком от учителей любили мы, юнцы, переписывать друг у друга веселые песенки древних языческих пойэтас, ну, певцов. И вот какую припомнил я песенку Анакреонта: «Σφαίρηι δεΰτέ µε πορφυρέηι…»
– Почему ж не поешь, господине отче, – ухмыльнулся Хотен, – ежели сие песенка, как говоришь?
– А никто и не знал, как они поются, все одни слова переписывали. По-нашему будет так, примерно: «Кинул в меня порфировым мячом златовласый Эрот и позвал поиграть с пестрообутой девицей. Да только – вот ведь беда – прекрасная девка (там она еще и «Λέσβου», то бишь с Лесбии, лесбиянка она, сие не важно), смеясь обидно над моей седой бородой, не отрывает глаз от другого мужа». Все сие старик Плутос как бы говорит. Понял?
– Подожди, прошу тебя, господине отче! Что оно означает: «Кинул в меня пурпуровым мячом золотой Эрот»?
– Эрот есть языческий божок-мальчик, подручный богини Венерки. Он вызывает у людей похоть, стреляя в них из лука. Вот тебе приглянулась девка, как ты про то скажешь?
– Ну, как? Что она запалила мне сердце… – вздохнул молодец.
– А грек-язычник сказал бы в сем случае, что Эрот попал в него стрелой. Однако Анакреонт придумывает собственное инакословие – и затейливое: вместо стрелы Эрот запускает в певца мячом (красным, а красный цвет и у нас знаменует похоть), будто хочет с ним в мяч поиграть, однако и с девкой зовет его поиграть, да только иначе… Теперь понял?
– Кажется. Уж слишком мудрено, господине отче. Значит, по-твоему, все сие толстяк Плутос говорит или думает? А где же тот муж, на которого уставилась девка, то бишь Венерка?
– А ты разве не запомнил, что Венерка на шпалере смотрит не на Плутоса, а прямо на зрителя? Значит – на тебя, на Радко, на каждого, кто перед шпалерой стоит и…
– А вот и жар, хозяин! – заорал тут Хмырь, влетая в горницу с головней.
Увидел митрополита, опешил, обозрел ошарашенно завалы книг и спрятался снова за дверью.
– Спасибо тебе, господине отче, – поклонился Хотен, пряча в усах ухмылку. – Пойду я кожу на крыльце жечь, пока мой холоп головню не застудил. Только отдай ты мне Вячеславову книгу, ей теперь место в казне великого князя. Вон она, прямо на столе у тебя, слева от кувшина, под двумя толстыми книгами.
– Что значит молодость! И глаза над книгами не успел попортить! Держи. Хотя с великим удовольствием себе бы оставил. С начертаниями руки Мономаха!
– А не дал бы ты мне, господине отче, плат какой ни есть книгу завернуть? От чужих глаз, мне ведь в гридницу теперь.
– Скажи келейнику, он найдет тряпицу, – промолвил, думая о другом, отец митрополит. Рассеянно поднял он кувшин, чтобы наполнить кубки. И вдруг поднял брови. – Ты не испил почти! А я хочу выпить с тобою за упокой души иноземца, казненного сегодня в чужой земле.
– Я не такой суеверный, каким тебе кажусь, премудрый отче, – пожал плечами Хотен, покорно осушая свой кривоватый кубок, – чтобы не спать теперь по ночам, опасаясь мести души Саида или его привидения. Мечник Сума пусть теперь дрожит от страха, спасибо великому князю. Однако позволь мне последний вопрос тебе задать. Ты придумал утешную и забавную подпись для той шпалеры, да только непонятно мне, отчего тогда Венерка на ней нагая?