Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 46)

Вот теперь у меня все есть, и я даже не знаю, чего мне еще хочется. Герман говорит, что работать мне необязательно. Даже показал статью о положении женщины в Скандинавии.

Ездили на машине за город. Посидели в каких-то кустах. Капа облила бензином мое новое платье. Мы уже три дня с ней не разговариваем.

Вот у нас любят осуждать блат. Прежде чем осу­ждать, надо наладить снабжение. Попробуй найди осетрину.

Купила щенка-спаниеля. Сам просится а-а.

Мне уже тридцать. Простояла два часа в парик­махерской, два часа искала «Боржоми» и два часа говорила по телефону с Капой. Вот и весь день.

Надоел мне этот дневник. Ни один приличный че­ловек его не пишет. Только время берет. И на кой черт он мне? Все. Точка.

И места нет — придется на полях. Утром просну­лась взволнованная, разбитая, не в себе.

Приснился большой-большой луг, весь белый от солнца и ромашек. Теплый ветер треплет волосы и травы, гоняет белые волны по лугу, а вдалеке про­хладно топорщится лес. Запах меда, душистого го­рошка и влажной земли прозрачным потоком дрожит в солнце.

Я иду по лугу, рядом идет Володька, цветы бьются о наши ноги. Володька дает мне конфету, большую и вкусную, смотрит на меня из-под пушистых ресниц и улыбается, молчит и улыбается. А кругом чистые-пречистые, белые-пребелые, самые мои любимые ромашки. Я не отрываясь смотрю на Володьку, а он вдруг медленно пропадает в мутных косых волнах. Я хочу видеть, стараюсь не проснуться, плачу во сне, просыпаюсь и все еще плачу. А может, я плачу сейчас?

Жизнь муравьиная

Муравьиха Шуша, рожденная черной, как-то в дождливый день по совету подружек залезла под оранжевый листок и вылезла рыжей. К заходу солнца она вышла замуж.

Шуша любила, чтобы в жизни все было так, как оно должно быть. А кто ее знает, как оно должно быть? Шуша-то знала.

Дело в том, что хвоинки можно класть вдоль, а можно поперек. Вдоль-то для муравья удобнее —  перелезать не надо.  У Шушы хвоинки всегда лежали вдоль. Только какая сдвинется — Шуша ее по­правлять.

Но в лесу всегда или ветер, или ветерок, всегда он перевернет хвоинки и так, и этак. Шуша работала как муравей, укладывая их вдоль. Но она и была муравей.

Радовался муж порядку в доме и похвалялся на макушке муравейника. «Великая труженица», — гово­рили соседи и приводили ее в пример, когда некого было привести. И муж стал следить за хвоинками, чуть какая поперек — он ее сейчас же вдоль.

Но в лесу всегда то ветер, то ветерок...

Однажды муж, черный муравей, и говорит Шуше:

— А зачем мы их вдоль да вдоль? Муравью можно и перелезть. Пойдем лучше...

— Ну как же, — возмутилась Шуша, — порядок нужен.

Что-то стало Муравью не по себе. Глупый был му­равей, счастья своего не понимал. Выдавила на него Шуша каплю муравьиной кислоты и выгнала из дому, да его чуть из муравейника не выгнали — такую тру­женицу обидел. Осталась она с маленьким муравьенком.

Положит Шуша хвоинки вдоль, а в лесу то ветер, то ветерок. Хотела было выучиться топтать муравьи­ные тропинки, да ведь некогда. Хотела подняться на дерево и окинуть взглядом все, что ни на есть в лесу, — да когда же? Много чего хотела Шуша.

— И, милая, куда нам с такими хлопотами на древо лезть, хоть на познания, хоть на сосну, — сочув­ственно говорили соседи, которые и сами ставили хво­инки на попа.

А в лесу то ветер, то ветерок...

Приучила Шуша и муравьенка к порядку, да, ви­дать, недоучила. Когда учить-то — ведь надо вдоль.

Только он вырос, так и заявил:

— Я, мама, к черным муравьям... И ушел в соседний муравейник.

Болеть стала Шуша — годы сказывались, да и пообкололась об иголки. Полежит она, силенок набе­рется и опять хвоинки вдоль разложит.

А в лесу то ветер, то ветерок...

Совсем слегла Шуша, и не встать больше. Как-то напряглась, подняла голову и взглянула на хвоинки.

— Господи, опять поперек? — ужаснулась Шуша. Упала — и умерла.

Дядя Саша

С годами что-то подходит ближе, а что-то уходит дальше. В детстве о смерти я только читал в кни­гах. В юности у моих знакомых, иногда умирали зна­комые. Стал постарше — и случалось, что умирал че­ловек, которого уже и я знавал в лицо.

А вчера умер дядя Саша, тихий экономист в нарукавниках, с которым я проработал рядом три года.

Есть люди, которым трудолюбие не ставится в за­слугу потому, что они лишены других потребностей. Дядя Саша мог только работать, и на него навали­вали под завязку.

Иногда и я задерживался. Часов в восемь вечера дядя Саша поднимал голову и мечтательно, как о по­ездке в Ниццу, говорил:

— В кино бы сходить...

— В чем дело — идите сейчас.

— Еще часик поработаю, — спохватывался он и шелестел до десяти.

— Да и дома много работы, два внука на руках, — говорил дядя Саша на прощание.

Может быть, и нет людей, лишенных потребностей, а просто есть люди, которых лишили их.

В отделе к нему относились с легким превосход­ством, как относятся к людям, которые не могут обру­гать, вырвать прибавку к зарплате, выпить пол-литра в компании, поухаживать за чертежницей и потребо­вать данную в долг пятерку. Начальник отдела Ка­шин, обстоятельный и ясный, как большинство ограни­ченных людей, просил секретаршу Нину Иванну:

— Позовите ко мне блаженного.

Боявшийся больше всего в жизни шуток и началь­ства, с дядей Сашей он смело острил.

Нина Иванна, у которой скелет плотно увяз в упи­танных формах, а сами формы выгодно просвечивали сквозь легкие ткани и косметику, была женщиной так­тичной. Поэтому она открывала дверь и с улыбкой, удивительно синтетической улыбкой, скомпонованной из женского целомудрия и ухмылки Кашина, офици­альным голосом кричала:

— Святой человек, к шефу!

Дядя Саша был молчалив. Но иногда перегибался ко мне через стол и тихонько ронял фразу, которая как-то застревала во мне, как глубокая заноза:

— Вам не кажется, что у нас очень легко быть святым: не пей, выполняй норму и живи с семьей? А?

И, не дождавшись ответа, утыкался в бумагу. Да я и не мог бы сразу ответить.

Сначала и я считал дядю Сашу не очень далеким человеком и как-то ему польстил:

— А вас в отделе любят.

Он усмехнулся и полез ко мне через стол:

— Вы заметили, что любят детей, больных, убогих, животных? А почему?

Я не знал — почему. Дядя Саша вздохнул:

— Они любят меня потому, что считают глупым. Если только любят.

Последнее время он уставал. Из дому приходил с красными глазами, пожелтел и все чаще вздыхал.

— Вам не кажется, — сказал он однажды, — что взрослые дети эксплуатируют родителей и это одна из самых страшных эксплуатаций?

— Не замечал. Лично я не эксплуатирую.

— А кто у вас сидит с ребенком?

— Моя мама.

— А кто обед готовит?

— Мама, — тихо ответил я.

— И стирает, моет, шьет, убирает мама, — доба­вил дядя Саша и печально улыбнулся.

Я редко встречал человека, который бы так мало говорил, но каждая фраза которого ставила бы про­блему. Он кипел, но кипел тихо. Так кипит иногда чайник, но не видно пара и не слышно шума.

Дядя Саша всю жизнь собирался в кино. Но ему все было некогда, некогда, а потом он умер.

Я не плакал, но во мне что-то оборвалось, и обо­рвалось надолго. Я чувствовал, что теперь буду не­много иным. Каждая смерть должна что-то давать людям, потому что она слишком много берет.