Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 44)

— Осмотрелся, — убежденно ответил я.

— Ну, хорошо, идите на рабочее место.

И я просидел еще дней пять, вырисовывая женские ножки. Мне было стыдно перед коллегой, кото­рый не отрывался от бумаг.

— Скажите, — не вытерпел я, — почему мне не дают работу?

— Как не дают? Вы же ходите на службу? — строго спросил он и, посмотрев сурово-отеческим взглядом, добавил: — А вы настырный.

Я порозовел, ибо в кочегарке меня считали недо­тепой.

Однажды, когда я заканчивал женский бюст во весь лист бумаги, мой молчаливый коллега спросил:

— Вы, кажется, юрист?

На меня пахнуло радостным жаром. Я подбежал к столу, готовый взяться даже за ядерную физику.

— Гражданское право знаете? Какой там есть тер­мин из трех букв?

— Иск.

— Икс не вставляется.

— Не икс, а иск.

— Правильно, — впервые улыбнулся он. — Три дня из-за этого иска не могу кончить кроссворд.

Я пошел к начальнику, по ковру, в тишине.

— Сегодня уже двадцатый день, мне бы порабо­тать...

— Молодой человек, ну что вы ходите! Когда бу­дете нужны — вас призовут.

Я махнул рукой и остальные десять дней таскался по два раза в буфет, выучил наизусть стенгазету, по­знакомился с секретаршей и разрисовал ее профилем всю оставшуюся бумагу.

На тридцатый день начальник меня призвал.

— Вам нравится у нас? — подозрительно спро­сил он.

— Пытка бездельем, — признался я, ибо в то вре­мя еще не научился скрывать верные мысли.

— Ну, так вот, молодой человек. По образованию и деловым качествам вы нам подходите, но по харак­теру — нет. Уж больно вы суетливы. Идите в отдел кадров. До свидания.

Я вернулся в кочегарку, но испытательный срок не прошел даром. Я впервые понял, что дармовой хлеб мне в горло не пойдет.

А это — тоже путь наверх.

Запись на полях

«Ах, как кружится голова, как голова кружится!» Вчера не могла писать и вообще ничего не могла делать. Утром пришла домой и упала на кровать. Давно ли мы в классе спорили о счастье, а оно тоннами навалилось, и я даже пугаюсь — да правда ли все это? Мне ничего, ничего не надо. Не в этом ли счастье? Восемнадцать лет, симпатична, только что закончила школу, люблю и любима. Ах, Володька, он думает, что признался, а я уже два года знаю. Разве это скроешь... Он ко всему относится с юмором, даже к мате­матике, а со мной тишает, темные глаза под длинными женскими ресницами совсем чернеют, и он смотрит на меня, смотрит. Затем достает конфетку, очень дорогую и вкусную. Но я-то не сомневаюсь, что он и сердце бы достал.

Я уже знаю сто определений счастья, а вчера узнала сто первое. Большой луг до самого леса, весь засыпан цветами, и каждый цветок бежит куда-то под ветром. Белые-пребелые, чистые-пречистые, мои люби­мые ромашки вертят на ветру головками. Бледные, как неотстиранные чернильные пятна, круглыми ро­тиками кивают колокольчики. Из канавы высовывает­ся иван-чай — долговязый и пышный. Желтенькие, синенькие, тусклые, яркие, огромные, маленькие и со­всем малюсенькие цветы, которым мы не знаем назва­ния, бегут у наших ног. И все это в солнце, в креп­ком белом солнце, как в бесплотном раскаленном сиропе.

Мы идем к лесу. Володька держит меня за руку, и глаза у него не черные, потому что солнце с цве­тами залепило их. Я уже съела все его конфеты. Одна была с ромом. И я опьянела. А может быть, от цветов?

Этот день я никогда не забуду.

А вот сто второе определение счастья: меня только что поцеловал Володька. Сначала я испугалась. А по­том... Мне стыдно признаться, но мне понравилось. Всего поцеловались два с половиной раза, потому что в щечку решила считать за половинку.

Поцеловались четыре раза.

Шестнадцать раз.

Тридцать два раза. Господи, да ведь это же про­грессия! А первый раз Володька поцеловал и спраши­вает: «Тебе не больно?» Я ответила, как в романе: «Истинный мужчина об этом истинную женщину не спрашивает». Иногда против воли вырывается баналь­ность или глупость, хотя так и не думаешь. Потом, я не истинная женщина, а Володька не истинный мужчина.

Я — студентка геологического факультета. Но Капа, моя верная рассудительная Капа, тоже пошла на геологический, хотя ей пророчили торговлю и заму­жество.

Я — студентка геологического факультета. Но мой верный долговязый пышноресничный Володька пошел вместе со мной, хотя собирался на физический. Впро­чем, мы должны быть вместе. Но только подумать: я — студентка геологического факультета.

Маме не нравится моя будущая специальность. Го­ворит, что не женское занятие разъезжать по провин­ции. Маму я очень люблю, и все-таки, истины ради, должна сказать, что мы с ней — люди разных поко­лений. Это сказывается в мелочах, и скорее всего в мелочах. Для нее квартира, мебель, снабжение — это все. Она может расстроиться из-за спущенной петли, треснувшей тарелки или прокисшего молока.

Она может заплакать из-за потерянной десятки. И она умрет, если, не дай бог, сгорит наша двухэтажная дача. Мне это непонятно. Чего стоят все тряпки мира по сравнению с жизнью человека! Чего стоит прах по сравнению с духом!

Вчера купила интересную летнюю шляпку из син­тетики. Очень дешево стоит. Похожа на глубокую хлебницу и сидит на моей голове, как довесок. Мате­риальные блага — это суета тела, а суетиться дол­жен дух.

Когда Капа говорит о любви, то мне кажется, что она продает на базаре семечки. Опишу наш разговор.

Капа: Любовь придумали писатели и девицы...

Я: Капа, ты дура.

— .. .которых не берут замуж и на которых не об­ращают внимания.

— Неправда. На меня обращали внимание, меня любит Володька, и все-таки я за любовь.

— Твой Володька — как паровая фрикаделька. С таким в нашем бурном ракетном веке пропадешь.

— У него способности и красивые ресницы.

— К способностям нужен характер. И вообще, он типично несовременен.

— Милая Капа, если нет любви, то что же есть?

— Дорогуша, как ты глубоко отстала от эпохи. Ты пойми, что каждый век — оригинальный век. В каждом веке все новое, в том числе и любовь. В каждом веке любили по-своему. Было время, когда женщин просто забирали силой. Заметь, это была тоже форма любви. Рыцари молились на женщин и пели серенады — другая форма любви. В девятнадца­том веке вздыхали при луне — третья форма любви.

Да мало ли сколько форм — об этом можно диссерта­цию написать.

— А сейчас-то какая форма?

— Свободная любовь, как у Кармен.

— Ах, Капа, да ты дура!

— Сама дура. Заметь, что это высшая форма любви. Так и должно быть, согласно сданному нами диамату. Эта форма отбросила все худшее и впи­тала лучшее. Современная любовь лишена предрас­судков и сентиментальности, но она обходится и без насилия.

— Выходит, что и семья не нужна?

— Нужна как экономическая ячейка. Заметь, я все по социологической науке.

— Но чтобы выйти замуж, надо же полюбить че­ловека?!

— Надо правильно выбрать человека. Любовь — это мимолетное чувство психически неуравновешен­ных людей. Поэтому при выборе мужа надо пользо­ваться более определенными константами. Хотя сей­час в моде ученые, лично я выйду замуж за офицера или курсанта. Слушай плюсы. В его здоровье сомневаться не надо, дохлого военная комиссия не пропу­стит. Обеспечен будет прекрасно, особенно если моряк или летчик. На пенсию пойдет рано. И еще психоло­гический эффект: форма, жена офицера и тэдэ.

— Ох, Капа, Капа, неужели это по науке?

— По ней, — заверяет Капа.

Я чувствую, что она неправа, но не могу серьезно возразить. Капа умеет полученные знания применять на практике. Почему мне так часто приходится защи­щать любовь?

Вот и кончился первый курс. Бешеный пульс жиз­ни, когда каждый час расщеплен на минуты, как атом на элементарные частицы. Нам дают знания только по специальности, а мне хочется быть высококультурным человеком. Вот и рвусь на части между лекциями, те­атром, Филармонией, Публичкой и Володькой.

Но я за такую жизнь, за бури и метели, за схватки и борьбу, за победы и поражения, за любовь и нена­висть, за бессонные ночи и мозоли. Короче, я за беше­ный пульс жизни.

Вернулась с практики, которую проходили в Кры­му. И чего мама так пугала меня провинцией? Наку­палась, назагоралась и навитаминизировалась вволю. Надави на мою кожу — из нее брызнет морская вода и виноградный сок. А может быть, и солнце.

Я влюблена в свою специальность. Какие поэтич­ные названия у пород и минералов: кварц-морион, пи­роксен, халцедон, пегматит... Да их тысячи. Я буду петрографом:..

Уже третий курс. Как-то быстро пошло время, со­всем не как в школе. Теперь я работаю более упоря­доченно, не разбрасываюсь. Наш век требует специа­лизации, больших знаний и не терпит дилетантов. Мир огромен, и при всем желании его не охватишь. Только Володька может себе позволить читать всеми забы­того Гельвеция. Я строго распределила время и на самообразование оставила вечерние часы.