Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 38)

Он ошибся. Уже в пятницу начальник встал за спи­ной новенькой, обволакивая нас одеколоном. Он бегал глазами по ее чертежу и коленям.

— Ну что ж, останьтесь сегодня вечером, мы с ва­ми займемся.

Кузовкин хрустнул карамелью, подсеменил к на­чальнику и надтреснуто крикнул:

— Незачем ей оставаться! Она еще школьница. Он был похож на зайца, напавшего на охотника. У таких, с карамелью, и нервы-то бабьи.

Начальник скосил глаза на Кузовкина и повто­рил:

— Вечером останьтесь.

И ушел. Я засмеялся — никогда не лезь охотнику под выстрел. Кузовкин вернулся к своему столу и еще долго бормотал:

— А ведь его жена с детьми уехала на дачу.

В воскресенье я убил рысь, и она свалилась с дере­ва, как меховая шапка.

Сидеть за ватманом — это работать, охотиться — это жить. Я пьянею после выстрела. У меня все дрожит, и если бы довелось промахнуться, я бросился бы на рысь с голыми руками. Охота — это борьба, это познание настоящей жизни. Я не доверяю людям, которые не охотятся.

В понедельник, когда у меня еще побаливали все мускулы и мне казалось, что в кабинете пахнет поро­хом, подошел начальник и развернул чей-то ватман.

— Что вы скажете?

Я посмотрел, но сказать ничего не мог, об этом и сказал.

— Вот здесь, — раздраженно ткнул начальник в ле­вый угол.

— Закошено, — рассмотрел я неточность.

— Значит, вы подтверждаете, — значительно ска­зал начальник и вышел.

Это было слегка загадочно, а мы, охотники, зага­док не любим. Видимо, новенькая напутала, но это и с опытными бывает.

Дня через два в обед я подошел к доске объявле­ний, где погудывала толпа. Висел новый приказ, в ко­тором за недобросовестную работу Кузовкину объяв­лялся выговор. Я не люблю Кузовкина, но все-таки удивился — работник-то он хороший.

Кузовкина застал я в кабинете. Он не пил бульон и не то всхлипывал, не то подавился карамелью. Мне стало противно, будто я застрелил домашнего поро­сенка. Не мужчина, а пшенная каша. Хорошо, что но­венькая вышла. Было б стыдно за наш род. Получил по морде — дай сдачи, а не можешь — утрись.

Я молча сел за стол, но Кузовкин вскочил, забегал по кабинету и запричитал:

— Если бы это за работу — я бы промолчал. А то ведь за девицу. Нет, по собственному желанию меня не выживешь, я поеду в главк. Скажите, вы правда смо­трели мой чертеж? Сильно я закосил?

— Смотрел, да не знал чей, — буркнул я и начал работать. Чего болтать-то.

А в пятницу я ехал на волков и думал, что у меня тоже слева закошено.

И было все. И сугробы, и красные флажки, и пере­кат выстрелов, и серые пушистые тела, как торпеды, врезавшиеся в снег. Вечером был костер. Мы ели полу­сырое дымное мясо и запивали дымным чаем, а потом пили дымный чай и заедали дымным мясом. И вспо­минали старину Хэма, а кто с нами не ел, того с нами не было.

Жизнь — это борьба, и мы боролись с хищниками. Убитый волк мне приятен. Что-то в его мертвом оскале есть мужественное. И если мне суждена смерть, я хо­тел бы лежать в гробу и таким же оскалом встречать своих родственников.

На всю следующую неделю меня отправили в ко­мандировку в фонды, где пришлось рисовать, чертить и выписывать. К себе на работу я заскочил в пятницу перед концом дня за коробкой пыжей.

В кабинете сидела только новенькая. Она заметно изменилась, кое-где на нее уже легла краска и взгляд стал смелее.

Я спросил про Кузовкина.

— Он поехал тогда в главк, а оттуда его увезли на «скорой помощи» с язвенным кровотечением. На нерв­ной почве. Собирали ему по пятьдесят копеек, а я дала шестьдесят.

Мы стали закрывать столы. Она набросила шубку и, как лисичка, шмыгнула за дверь. Через минуту вы­шел и я.

У подъезда начальник отдела посадил новенькую в свою машину. Они чему-то засмеялись, и «Волга» сорвалась с места.

А на следующий день я убил медведя.

С первого взгляда

Говорят, что скоро будут знакомиться путем через электронную машину. Мне бы это хорошо, потому что обычным путем мне никак. Стесняюсь я их — жен­щин. А если красавица, то меня будто суют то в про­рубь, то в доменную печь.

Конечно, хочется красиво, с первого взгляда, ни че­рез кого, потому что человек я нормальный, если рядом нет женщины. А они ведь всегда рядом.

Поэтому, когда я попал под сильный дождь, то бы­стренько встал под козырек газетного ларька. Тут еще «поэтому» ни при чем. Вот дальше: поэтому я огранител, когда рядом с собой увидел красавицу.

Высокая, а я давно заметил, что маленькая краса­вица — это только полкрасавицы. Высокая, изящная, легкая — выставил бы руку и поставил бы ее на ла­донь. Белое платье сидело так, что моей фантазии де­лать было нечего. Лаковые глаза, огромные и черные, как полярная ночь, смотрели. Ресницы-махаоны сот­нями черных вопросительных знаков повисли над гла­зами. Носик, да что там носик, когда под ним были губы...

Я смотрел на красавицу, но это был уже не я — это был сумасшедший в моем облике.

— Дождь, — сказала она, будто выдохнула му­зыку.

— Он, — подтвердил я бабьим голосом.

Она раздавила на щеке каплю. Я вздрогнул, содрал с себя пиджак и отчаянно набросил на ее плечи. Для меня это было равносильно полету в космос.

— Ну что вы! — смутилась она. — Меня зовут Ни­ной.

— Меня тоже! — еще ничему не веря, представил­ся я.

— Тоже Ниной? — вскинула она ресницы-вопро­сики.

— Тоже Сашей, — уточнил я.

— Кажется, перестал... Пойдемте! — робко пред­ложила Нина, возвращая пиджак.

— А как же, — согласился я, смело взял ее под руку и пошлепал по лужам.

Мы шли, и казалось, все смотрят на нас. Так оно и было, потому что пиджак я надел наизнанку. Нина засмеялась, будто зазвенела хрусталем. Я его вывер­нул и начал говорить, ибо мужчина обязан развлекать женщину беседой. Тем у меня множество, но они все моментально испарились, поэтому я начал подробно рассказывать, как устроена мясорубка и почему из нее вылезают червячки. Моя слушательница, видимо, ре­шила, что я в магазине молочу мясной фарш.

А потом Нина показала на новенький высотный дом, где она жила.

— Ну и домик! — восхитился я и шагнул в откры­тый люк.

Он оказался полузасыпанным, поэтому я вылез сам.

— Не ушиблись? — спросила Нина голосом, кото­рому позавидовала бы любая медсестра.

— Пустяки, — вправил я вывихнутый палец.

— Вы испачкались...

— Ерунда, — отлепил я из-под носа комок глины.

— Вам надо умыться... Зайдемте ко мне?!

— К вам?! — прошептал я и опять шагнул в тот же люк, но Нина меня вовремя перехватила.

На ее маму, солидную плавную женщину, я произ­вел впечатление. Она смотрела на меня, будто я вышел из телевизора и пошел прямо в ванную.

У чистого-то у меня вид ничего, так что вымоюсь, буду ничего. Действительно, когда я свеженький вы­шел из ванной, то мама сказала:

— Садитесь с нами пить чай!

— Спасибо, только что съел два полуфабриката, — вежливо отказался я, но тут же встретился с Нининым взглядом.

Мама заметила мои колебания, взяла меня под руку и ввела в комнату, где весь стол был уставлен чашечками и вазочками.

Я сел на стул, будто на электрический, ибо был уверен, что мой рот рядом с красавицей, да еще с ее мамой, для еды ни за что не откроется.

— Вы пьете чай или кофе? — выжидательно спро­сила мама.

Мне бы надо было свободно так ответить: «Чашеч­ку кофе, пожалуйста».