Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 40)

Честно досчитав до ста пятидесяти, я пошире от­крыл рот и, стараясь вытаращить глаза, резко их рас­пахнул, чтобы рассмешить Иринку страшной физионо­мией...

Передо мной с напряженно-испуганным лицом стоял наш директор.

Привет архитекторам

Некоторых хлебом не корми, только ему привет передай или от него возьми. Это они, некоторые, при­думали афоризм «Жду привета, как соловей лета».

Вася Сивограков терпеть не мог передавать при­веты, поэтому утром в субботу лично поехал к своему приятелю на новоселье.

Автобус часа полтора змеился по городу, и на кольце Васе показалось, что он попал в громадный ма­кет: все дома имели форму одинаковых прямоугольни­ков, только одни прямоугольники лежали на боку, а другие стояли на попа. Он спросил, как пройти к кор­пусу шесть дома сто восемьдесят на Средней улице двадцать третьего квартала девятого микрорайона.

— Вы не с того конца заехали, — ответила жен­щина и объяснила, что раз он заехал не с того конца, то теперь ему придется топать с этого.

Вася Сивограков пошел, похрустывая свежим сне­гом и помахивая коробкой с тортом «Юбилейный» за три рубля шестьдесят копеек. Мимо него мелькали дома, лежавшие на боку и стоявшие на попа.

— Средняя улица? Вон там начинается у огромад­ного дома, что стоит торчком, — показал старик.

Сивограков поспешил к тому дому — время подо­шло обеденное, да и на новоселье он опаздывал.

Или головой болтал, или что, только шел он шел и оказался не у «огромадного» дома, стоявшего торч­ком, а у «огромадного» дома, лежавшего плашмя.

— Так вы же прошли, — объяснила дворничиха.

Вася Сивограков двинулся обратно, помахивая тор­том «Юбилейный» за три рубля шестьдесят копеек. У него уже гудели ноги, как столбы под напряжением.

— Средняя улица за углом вот того дома, — пока­зал мальчишка на дом, который лежал.

Сивограков прилип к нему взглядом и пошел, как лунатик по крыше. Все было бы хорошо, не налети он на детскую коляску и не стукни новорожденного тор­том «Юбилейный» за три рубля шестьдесят копеек. Вася извинился перед мамой и объяснил новорожден­ному, что не успел познакомиться с микрорайоном, по­этому и налетел на коляску, а когда кончил объяснять и поднял голову, то дома, который лежал, перед ним не было. Вернее, домов было шесть — три лежали и три стояли. Сивограков побродил вокруг них, как шпион вокруг военного объекта.

— Да вы на Средней улице стоите, — удивился прохожий.

— А чем докажете? — усомнился Вася.

Он пошел, по Средней улице, которая пропадала вдали, а может, уже в темноте, потому что зимой смер­кается рано. Номера домов только начинались. Вася шел на гудящих ногах и думал, что торт «Юбилейный» за три шестьдесят, наверное, промерз до мозга костей.

Вдруг дома кончились на номере шестьдесят пять и Сивограков очутился в чистом поле.

— Скажите, это улица Средняя?

— Со Средней вы свернули вон за тем домом.

Вася мог поклясться, что он шел прямо и никуда не сворачивал. И даже взгляда никуда не отводил от во­ображаемой прямой. Правда, ему попалась девушка в мини, и он еще удивился, что зима, а она в мини.

Стемнело. Сивограков пошел обратно и, побродив часа два, отыскал и Среднюю улицу, и дом сто восемь­десят, и корпус шесть, и квартиру, но новоселье там отмечал не его приятель, а гражданин совершенно дру­гого вида.

Оказалось, что дом этот стоял на улице Средней, но числился по улице Вертикальной. А на улице Сред­ней есть свой сто восемьдесят, но стоит он не на улице Средней, а на улице Горизонтальной.

Сивограков вышел из парадной и пошел дворами, какими-то детскими качелями и помойными бачками.

— Скажите, как мне выйти на улицу? — поймал он запоздалого прохожего.

— На какую?

— На любую.

— Сверните за этот дом.

Сивограков пошел было свернуть, но там белел гро­мадный сугроб. «Какая разница, все они одинако­вы», — подумал Вася и свернул не за тот, который ле­жал на боку, а за тот, который стоял на попа. Но за тем, который стоял на попа, был другой, который ле­жал на боку.

Вася Сивограков остановился. Было темно, как на рентгене. Люди уже не ходили. Автобусы тоже. В небе повисла желто-пегая луна. Где-то в отдельной квар­тире завыл волк. Вася понял, что надо искать ноч­лег.

Он зашел в дом, который лежал на боку, поднялся на площадку последнего этажа и развязал коробку с тортом «Юбилейный» за три шестьдесят. Ложки у не­го с собой не было, а руками есть торт неприлично. Тогда Сивограков склонился к коробке и, как корова траву, стал щипать крем губами. Проголодавшись на свежем воздухе, он щипал его и дощипался до самого дна. Вылизав коробку, Вася начал отвинчивать паро­вую батарею, чтобы попить горячей воды. Затем сло­жился на подоконнике вдвое, как перочинный нож, и забылся, клацая зубами...

Утром Вася Сивограков вышел на улицу и поел све­жего снега. В голове сразу помутнело. «Недоспал я», — подумал Вася и спросил дворника:

— Как пройти на Среднюю улицу?

Стыдно же возвращаться домой, не найдя прияте­ля. Тем более что Средняя улица оказалась рядом, за углом дома, который стоял на попа. Вася свернул за этот угол, потом еще за один, а потом еще за один, а потом оказалось, что он ходит вокруг дома. «Недоел я», — подумал Сивограков и сел в сугроб.

— Скажите, как пройти на Среднюю, Вертикаль­ную и Горизонтальную? — спросил он из сугроба про­бегавшую девушку.

Она испуганно глянула на крышу дома и побежала к автобусу. Тогда Вася вылез из снега и подбрел к гра­жданину:

— Скажите, как пройти...

— На Среднюю улицу? — угадал гражданин. — Да ты, приятель, у меня еще вчера спрашивал!

Вася смутился и решил больше не спрашивать, по­тому что он уже не помнил, у кого спрашивал, а у кого не спрашивал. Пришлось читать на домах. Перед ним замелькали Поперечные и Счастливые, Прогонные и Веселые. В глазах рябило от коробок, лежавших на боку и стоявших торчком.

В полдень Вася перекусил снегом и поплелся по улице Промежуточной. Через час он плелся по улице Наличной. Через два часа брел опять по Промежуточ­ной. Через три часа начало смеркаться. Вася реши­тельно подошел к милиционеру и хрипло спросил:

— Как пройти в магазин?

Он вошел в булочную-кондитерскую и купил торт «Юбилейный» за три рубля шестьдесят копеек, а ко­гда вышел, то уже было темно, как на рентгене.

Желтая в ржавых потеках луна уже висела над жил­массивом. Но волк еще не выл.

Вася сразу нашел ту лестницу, где ночевал. Ложки у него с собой не было. Он встал на колени и, как поросенок из корыта, начал поедать торт...

Дней через пять в милицию поступило заявление жильцов, в котором сообщалось, что на лестничной площадке дома сто восемьдесят по Средней улице по­селился неизвестный гражданин, который питается тортами системы «Юбилейный» за три шестьдесят и пьет горячий чай из паровой батареи, где прямо его и заваривает, вследствие чего в квартирах холодно, по­скольку горячая вода им выпивается, а трубы забиты чаем грузинским по девятнадцать копеек за пачку.

После письма к вышеназванному дому подъехал са­нитарный транспорт, и люди в белых халатах вывели гражданина с бурой щетиной на липких щеках и воло­сами, аккуратно смазанными кремом сливочным, ванильным.

На вопрос врача, не хочет ли он что-нибудь кому-нибудь передать, сладкий гражданин твердо ответил:

— Хочу передать привет. Архитекторам.

Ничего не случилось

Вчера на работе я долго смеялся, потому что смеялись все. Замечал ли кто, что после сильного смеха бывает особенно грустно? Вроде бы высмеива­ешься, опустошаешься.

Я полистал радужный журнал, свежо пахнувший керосинчиком, и бросил его на диван. Он раскрылся на огромной цветной фотографии — у скважины стоя­ли обнявшись чумазые буровики. Я прошелся по ком­нате и глянул на фотографию с другого боку. Мне казалось, что теперь они будут стоять, опустив руки. Но буровики обнимались, как солдаты на фронте. Смешно. Я никогда не обнимаюсь с мужчинами. Из­редка, после рюмки. Но эти-то буровики были трез­выми. Или они опьянели от фонтана коричневой нефти, бьющей в небо за их спинами?

Я закрыл журнал и начал ходить по квартире, бес­цельно рассматривая знакомые вещи. Мне была из­вестна каждая их царапинка или выбоинка. Каждая вещь имела свою куцую историю, которую я помнил, где купил, зачем и как вез домой.

Выключатель щелкнул звонко, и торшер в дневном свете зажегся почти невидимо. Я стоял, смотрел на абажур, который алел, как тюльпан, и ждал от тор­шера чего-то еще. Но светильники разговаривать не умеют — знал ведь.

С непонятной поспешностью я зашагал на кухню. Тоже ведь знал, что там никого нет и быть не может. Там никого и не было — только по-живому капала вода из крана. Я вернулся на диван.

Разве что-нибудь случилось? Ничего. Проект вчера приняли, премию получил, нигде не болит... Значит, ничего не случилось. Я бодрячески огляделся...

Стены равнодушно блестели обоями. Мягкий ди­ван безропотно держал мое тело. Книги, эти великие немые, стояли на своих полках, красуясь сухими ко­решками. Письменный стол, о, письменный стол не заговорит, хоть руби его топором, — я знал свой письменный стол.

Щемящее чувство, которое дрожало неизвестно где и неизвестно почему, казалось, вот-вот вырвется из тела — и не вырывалось. От него было не освобо­диться, как от высокой температуры.