Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 31)

   Ощущаю ее рост.

   Раньше пил я политуру,

   А теперь пью хлорофос.

— Правильно, — сказал Нетудысбродько и положил под голову приклад.

Жора потянул торчавшую из лопухов ногу Савель­ича, сдул с нее прах и прижался щекой к подошве.

Они забылись до утра.

Из показаний Савельича: «Отдыхая после работы в лопушках, я проснулся со звездами и подошел на четырех конечностях до складу, но только уже ни одного строительного материала не было. Я сообщил происшествие Нетудысбродько, как лицу государст­венному».

Из показаний Нетудысбродько: «А я все рассказал Жоре, так как до складу лично дойти не мог по со­стоянию здоровья. Жора стал петь частушки, и у меня возникло подозрение на одну иностранную разведку, потому я видел трех шпионов в противогазах».

Из показаний Жоры: «Я материальным не инте­ресуюсь, и кто украл стройматериалы, не знаю. Аре­на моей деятельности — человеческий дух в форме ча­стушек. За это меня народ любит, уважает и поит. Из всех машин в тот день я видел только поселковый бен­зонавоз».

Из показаний Сивоклокова: «Мы ежечасно стоим на страже, но в тот вечер прилегли».

Из показаний человека в шляпе: «Самогон мы рас­кидали по поселку в шахматном порядке».

Из показаний человека в очках: «Пожалуй, в шах­матном».

Из показаний человека, который без всего: «Конеч­но, в шахматном».

Из показаний всех троих обвиняемых: «Стройма­териалы пошли на зернохранилище, свинарник и дру­гие хозяйственные постройки».

Из заключения экспертизы: «Затраты обвиняемых: сахар —150 р., дрожжи — 30 р., тара — 50 р., само­гонные аппараты — 50 р., их амортизация — 1 р., пу­тевка бухгалтеру в санаторий для нервнобольных — 120 рублей. Итого — 391 рубль. Стоимость похищен­ных стройматериалов—10000 рублей».

Из речи прокурора: «Я знаток шахмат, но у нас так не играют».

Из речи адвоката: «Я тоже знаток шахмат и счи­таю, что именно так надо играть с пьяницами, лоды­рями и тунеядцами».

Суд определил: «Хотя шахматный способ является не хозрасчетным, однако вышеназванных лиц — граж­данина в очках, гражданина в шляпе и гражданина без всего — оправдать за отсутствием в их действиях состава преступления, ибо они были направлены не на хищение государственной собственности, а на ее со­хранение и употребление в дело».

Лекция психиатора

Многие думают, товарищи, что человек держится на скелете. Глубокое заблуждение — человек дер­жится на нервах. Поэтому их надо экономить, как зарплату.

Нельзя быть впечатлительным — это изнуряет. Есть люди, которые увидят что-нибудь не то — и мо­тают нервы на лебедку впечатлительности, а говоря проще — ворочаются ночью с боку на бок. Медицине известен случай, когда молодой человек, студент пя­того курса физико-математического факультета, уви­дев пожар, бросил университет и пошел в пожарники. Теперь спокойно спит в каске.

Нельзя как ошалелому искать там всякую правду и истину — это одуряет. Поискал-поискал — и отойди. Умеренность во всем! А то нервы будут болтаться, как шнурки на ботинках. Медицине известен случай, ко­гда один все правду искал. Только начнет ее искать, а директор ему советует поискать в другом месте. Обошел он все предприятия, а теперь у нас в психиатрич­ке ищет.

Нельзя быть эмоциональным — это иссушает. Эмо­ции сжигают наши нервы, как атомная станция сжи­гает уран. Говоря понятнее, начинают трястись руки. Медицине известен случай, когда эмоциональный гражданин, вернувшись из командировки, ударил со­служивца импортным торшером на том основании, что тот посчитал торшер не импортным.

Нельзя быть самокопошащимся в своей душе, да и в чужой копаться нечего. Это не коллективное садо­водство. Самоанализ выедает душу, как моль мохеро­вое пальто. А любая хозяйка скажет, что моль хуже любых мышей... Медицине известен случай, когда один чудак побывал на мясокомбинате — смотрел, как из коровы делают сардельки. Потом долго копошился в своей душе и докопошился: увидел за городом быка, упал перед ним на колени и стал от имени человече­ства просить прощения. Бык его чуть не забодал.

Нельзя гореть на работе — надо работать, как все. Как сказал поэт: кто сгорел, того не подожжешь. До­бавлю от себя: а кто не сгорел, того и не надо поджи­гать. Иные думают, что в организме горят жиры и вся­кие там углеводы. Нет, нервы горят! Медицине из­вестен случай, когда пришел на фабрику новый директор, загорелся, восемьдесят пять ленивых работ­ников уволил. Стала фабрика работать на сто восемь­десят пять процентов, два месяца работала, а по­том директор погас — пробки в министерстве перего­рели.

Короче, нельзя, товарищи, волноваться, расстраи­ваться, возмущаться, бороться, куда-то стремиться и делать что-нибудь похожее на подобное. Надо, чтобы нервы были спокойны, как у того быка, который не подозревает о мясокомбинате.

В заключение признаюсь честно, что нарисовал вам портрет человека, который называется идиотом.

Раискина сила

Май все накалялся, Ленка дохаживала последние дни в школу, жена извлекла невесть откуда пыль­ные ракетки и брошюры о комарах и грибах. А я на­чал давить мысль, запихивая ее в подсознание, — мысль о предстоящих встречах с Раиской.

Вроде бы она моя родственница — младшая сестра жены. Зимой мы не встречаемся, потому что, слава богу, живем отдельно. Но летом вывозим Ленку на дачу к бабушке. Вот туда-то по выходным и наезжает Раиска — высокая, плотная, молодая, с белым ясным лицом, слегка усложненным косметикой и высшим филологическим образованием, и, конечно, с транзи­стором, зонтиком и в черных очках. И Ленка — ма­ленькая, лохматая, образование один класс, с глаза­ми, от которых никуда не денешься и которым никогда не соврешь.

О Раиске я знаю немного — она работает в библио­теке и может сразу съесть литровую банку консерви­рованного компота. Но я ее чувствую, а это не хуже знания. Если бы не Ленка, то мне ее ни знать, ни чувствовать не надо.

В природе есть некоторые вещи, которые я никогда не буду понимать. Например, бесконечность вселен­ной, размер какого-нибудь нейтрино, скорость света…

Вот так и отношение моего ребенка к Раиске. Только увидит ее, заулыбается, запрыгает, запоет: «Раечка приехала...» Новой игрушке так не радова­лась, мать так не встречала, и я не знаю, ну просто не знаю, в чем здесь дело.

Мы вывезли Ленку на дачу, и перед первым же выходным жена мне сказала:

— Начинается лето, и я прошу тебя ребенка не травмировать. Если ты Раиску не любишь, то это не обязательно показывать ребенку. Она же вырастет двуличной! Старайся сделать так, чтобы ребенок сам понял, что плохое, а что хорошее. Старайся заинте­ресовать Ленку.

Я вздохнул, потому что ее устами глаголела исти­на. Я видел Ленкино лицо, когда она заявляла, что хочет быть со мной, а ей хотелось быть с Раиской. В жизни мне пришлось много повидать фарисейских лиц, но детское личико, тронутое фальшью, сразу ста­ло недетским.

В субботу я достал интересную книжку про жизнь индейцев, и мы поехали на дачу.

Раиски еще не было. Ленка запрыгала вокруг нас, как козлик. Мы сходили в луга, нарвали полевых тюльпанов, понаблюдали за скворцами и хотели было плести венок, но здесь томно скрипнула калитка.

В огромных зеленых очках, в изумрудном брючном костюме, с салатным зонтиком от солнца, элегантной лягушкой вплыла Раиска.

— Привет, — сказала она, а я полез за книжкой про индейцев.

Ленка схватила книжку и быстро ее залистала.

— Папа, можно я схожу к Раечке? — отложила она индейцев.

— Сходи, поговори немного, — педагогично согла­сился я.

Раиска уже легла в гамак — в леса и луга она ни­когда не ходила. На все лоно запел ее транзистор, и сразу притихли ненасытные скворчата. Да и я попритих. Раиска что-то там листала, и на лужайку посы­пался Ленкин смех, словно прошлись легкой палочкой по весенним сосулькам.

— Папа, иди сюда! — крикнула она.

Из педагогических соображений я подошел. Ленка протянула мне какой-то иностранный женский жур­нал, не то «Страшилина», не то «Уродина», где на пер­вой странице изображалось, видимо, женское лицо, мертвенно-белое, будто его только что выбелили из­весткой, с черными жутковатыми глазами-глазницами.

— Господи! — по-старушечьи сказал я.

— У этой тети сделана питательная маска на ночь, — объяснила мне Ленка.

— Пойдем читать книжку про индейцев, — предло­жил я.

— Еще хочу поговорить с Раечкой, — плаксиво за­хныкала она.

Я ушел, и больше Ленка в эти дни ни ко мне, ни к матери не подходила, будто нас и не было. Мы ви­дели ее только за едой — она торопливо глотала суп и косила глаза на гамак, где Раиска пила из банки компот.

Я ходил вокруг дачи, поскрипывая песком и зу­бами.

— Что ж, — объяснила жена, — значит, ты не су­мел заинтриговать ребенка.

На следующей неделе, раз уж Ленка так любит картинки, я купил прекрасный альбом репродукций картин Эрмитажа.

Раиска была уже на даче, а Ленка, само собой, сидела возле нее. Я был спокоен, потому что со мной были репродукции. Ленка поздоровалась, чмокнула меня в щеку и убежала. Я разобрал рюкзак, достал альбом и позвал Ленку. Потом позвал еще — и так до шести раз. На седьмом Раиска сказала:

— Иди, тебя предок зовет.

Альбом Ленка взяла с интересом, глазки округли­лись и увеличились, а руки жадно открыли пер­вую страницу. Посмотрев две репродукции, она спро­сила: