Станислав Родионов – С первого взгляда (Юмористические рассказы) (страница 11)

— Как же ты не подходил, — подошел я к нему, — когда я видел твой треугольный затылок?

— Что ж я, затылком к тебе подошел? — подозри­тельно спросил Фаршиков.

— Ты от меня затылком ушел.

— Я хожу лицом вперед, — обиделся Фаршиков. Мне-то все равно, чем он ходит вперед, а чем назад. Не о том речь. Я вернулся к столу и раскрутил чертеж...

— Послушай, — вырос передо мной Фаршиков,— а почему это у меня затылок треугольный, а?

— Спроси у своей мамы, — буркнул я.

— А я хочу спросить у твоего папы, — мрачновато сказал Фаршиков.

— Чего спросить? — неосторожно клюнул я.

.— Например, почему у тебя нос сизый.

И он пошел треугольным затылком назад. А нос у меня сизый с детства — тут папа ни при чем, хотя у папы тоже сизый, но не с детства. Я раскатал чер­теж и глянул в него, всматриваясь.

— Дружище, — положил руку на чертеж Фарши­ков и треугольно улыбнулся, — вспомнил, я ведь дей­ствительно подходил и взял у тебя скрепку.

— Ну вот, а еще обижался!

— Я на ромбический затылок обижался, — заме­тил он и пошел к себе.

Человек он, в сущности, неплохой, хотя треуголь­ник от ромба не отличает. И я человек неплохой в своей сущности, да и все люди неплохие. В сущности, конечно. Я распрямил чертеж, и тут меня как про­штамповало…

— Фаршиков, — положил я руку на его чертеж, — у тебя же целая коробка скрепок лежит вон у лампы!

— Понимаешь, совершенно забыл.

Может, и забыл, а может, свои скрепки экономит — на «Жигули» копит. Хотя чего экономить — скрепки государственные. Я разглядывал чертеж, чтобы в него всмотреться...

— Ну, скажи, — положил свою лапу на мой чертеж Фаршиков, — неужели скрепку для меня пожалел?

— Дело не в скрепке, а в ясности: подходил ты ко мне или нет?

— Так бы и сказал, — буркнул Фаршиков и спо­койно пошел к своему столу.

Я взглянул на часы — ого, три часа прошло. Сразу, конечно, развернул чертеж, но тут легкая тень про­бежала по ватману. Я поднял голову и увидел, как от моего стола пошел треугольный затылок. Опять, па­разит, подходил. Сейчас узнаю...

Не дышите

Мы входим в отдел. Просьба дышать не очень — люди же работают.

Перед вами начальник отдела, который сидит за са­мым большим столом. Уж не такой он большой, чтобы не было видно начальника отдела. Видимо, он пошел к другому начальнику отдела в порядке обмена между отделами начальниками отделов.

Вот перед вами ведущий инженер, которого увела в буфет чертежница Оксана. Иначе бы он обязательно был на месте, потому что его белый король прошел уже в дамки.

А вот перед вами инженер-конструктор, который трудится за кульманом. Кульман — это чертежная доска, поставленная на попа. Действительно, он не совсем трудится, ибо его у кульмана нет. Это его мы видели в коридоре. Это который якобы курит у огне­тушителя, но в отделе кадров знают, что он научился спать стоя.

Тогда перейдем ко второму инженеру-конструк­тору, который трудится за вторым кульманом. Напрас­но вы заглядываете за кульман — уж если инженера нет, то его нет. Тогда уж посмотрим его ватман. Нет, это не чертежи паровых батарей — это женские ножки его знакомых.

К третьему инженеру-конструктору не пойдем, по­скольку она сейчас во Дворце бракосочетаний хлопо­чет разрешение на бракосочетание во Дворце бракосо­четаний, а Дворец бракосочетаний упрямится, посколь­ку она хочет бракосочетаться третий раз и опять во Дворце бракосочетаний.

Перейдем лучше к молодому специалисту Гоше, который наверняка на месте. И верно, его тоже нет — он третий день выколачивает подписку на теоретиче­ский журнал «Наша клюшка».

Ну, это место чертежницы Оксаны, которая увела ведущего.

Теперь мы подходим к последнему члену этого кол­лектива, к кандидату технических наук Клавдии Исмаиловне, которая стоит у стеллажа — вот она перед нами. Как не она, если это она. А кто же это перед нами? Действительно, не она, а на стеллаже висит недовязанная дубленка из овчины, мохеровая, которую Клавдия Исмаиловна еще довяжет. А сама она отпро­силась на третий инфаркт родной сестры Антониды Исмаиловны, с которой вместе стоит сейчас в очереди за дамскими гарнитурами импортными, полиэтилено­выми...

Мы выходим из отдела. Просьба дышать про себя — люди же работают!

Дневник самоубийцы

Понедельник. Пришел сегодня на работу, а конференцию перенесли на завтра. Я такой человек: если настроился, то мне подавай то, на что я настроился. Сегодняшний рабочий день мне уже не в день. Пошел в отдел глобальных прогнозов к Лихорадову. Он человек такой: если настроился, ему пода­вай то, на что он настроился. Лихорадов сидел на сто­ле и болтал ногами — зря болтал. Мы сразу пошли.

Есть у нас комната без окон и дверей под назва­нием фотолаборатория. Там можно делать все — толь­ко надо очередь занять. Начальство о ней знает, но знать не хочет. Засели мы там с Лихорадовым за шах­матной дощечкой — и до двенадцати. Потом попили чайку — и до трех. В три пообедали — и до шести. Правда, в четыре у меня от этих пешек голова стала деревянная, как у шахматного коня. Своего короля я погнал в дамки, лихорадовского взял за фук и попы­тался сделать «рыбу». Лихорадов мне ответил шай­бой в правый угол.

Но денек все-таки мы убили.

Вторник. Адам был не дурак — взял и придумал Еву. Я имею в виду Зину. И хотя не я ее придумал, а ее родители, но и они были не дураки. В женщинах нравится кому что. Так вот мне ничего это не нравит­ся, а нравится совсем другое. Зина может в секунду сказать десять слов, а может и одиннадцать. Пулемет бы с ней утомился. Но я не пулемет. Придешь с рабо­ты и думаешь, как бы вечерок убить. И лучше Зи­наиды ничего не придумаешь. Часа четыре пробеседу­ешь, а потом вспоминаешь-вспоминаешь, о чем гово­рили, — ни за что не вспомнишь. И чего я в ней нашел?

Среда. Конференция была как конференция — до­клады, содоклады, поддоклады... Блокноты хорошие бесплатно выдали, золотом тисненные, и бумага не шершавая. Мы с Лихорадовым как их открыли, так и не закрывали. Время-то надо убить. Семь часов (с пе­рерывом на обед) в «балду» играли. Игра такая есть — против времени очень помогает. На нас сначала косились, а потом и сами стали играть. К концу кон­ференции пятнадцать рядов играли в «балду», восем­надцать в крестики-нолики, четверо в «кинга», а одна, старший научный сотрудник, вязала мужу колготки. День прошел слава богу, как такси проехало. Балдой все Лихорадов оставался. Он и действительно балда. Чего я с ним дружу?

Четверг. Сегодня день какой-то дробленый, будто его в ступе растолкли. С утра меня о чем-то спросил Лихорадов — я ему чего-то ответил. Потом я его о чем-то спросил, но он мне ничего не ответил. Меня это воз­мутило, и мы пошли в коридор разбираться. Потом уж обедать пошли. После обеда Вера Ферапонтовна при­шла в новом платье — такое, значит, дело. Оставшиеся два часа решили убить иностранным журнальчиком мод. Женщины там симпатичные в купальниках и все с ногами. Ну, встречаются и моды. И работали, конеч­но, как же без этого.

А вечером что, думаю, делать, — все равно день какой-то раздробленный. Ну и позвонил Зинке в семь тире одиннадцать. Четыре часа о чем-то обменивались звуками — пулеметная женщина.

Пятница. Ехал сегодня с работы, и тему, как гово­рят, подсказала жизнь. Зачем два выходных, куда столько, чем убивать такую кучу времени? Да его бить не перебить! Сел и весь вечер писал. И написал в во­семь инстанций: в правительство, в исполком, в Мо­скву, в толстую газету, в тонкий журнал, в санэпид­станцию и прокурору. И еще в одно место — не могу назвать. Вот пусть теперь они мне все отвечают.

Суббота. Если бы не было телевизора — я бы уда­вился. Интересный ящик, время убивает быстрее работы. Посмотрел два детектива в трех сериях. Здорово закручено — ничего не понял. Сейчас буду смотреть приключенческий спектакль «Мертвые души».

Воскресенье. Если бы не было телевизора — я бы его выдумал. Сегодня посмотрел все три программы одновременно — вертел ручку каждые десять минут. Третья программа понравилась — там показывали кур, которые неслись без петухов.

Опять понедельник. Взглянул сегодня в календарь. Через неделю у меня день рождения. Боже, исполнит­ся сорок лет — за что?! Позвонить, что ли, Зинке...

Их вопросы

Поговорил бы с ребенком, ведь не видитесь днями, — сказала жена, когда я хотел было приняться за чертежи, которые взял для дополнитель­ного заработка.

Витька словно ждал команды и появился передо мной неожиданно, как грибок. Я сел на диван, посадил его рядом и спросил:

— Ну, Витька, вопросы есть?

— Есть, — бодро ответил он, в чем я и не сомне­вался.

— Давай, только по порядку, — приготовился я к каверзам вроде «почему ты усики бреешь, а тетя Вера нет?».

— Папа, вот на земном шаре много людей живет, а будет еще больше. А зачем?

— То есть как зачем? Человечество жить хочет!

— А зачем оно жить хочет?

— Ты хочешь спросить, в чем смысл нашей жиз­ни? — попытался я философски организовать Витькин вопрос.

— Ага, — согласился он на такой вариант.

— Человек создан для счастья, — сказал я, припо­миная, что мы прорабатывали по этой теме на послед­них политзанятиях. — Гм, как птица для полета,— до­бавил я, так ничего и не вспомнив.

— Человек живет, как птичка? — обрадовался Витька.