Станислав Родионов – Не от мира сего. Криминальный талант. Долгое дело (страница 102)
– Приятели?
– Бесполезно.
– Тогда поплачьте. Умеете?
– Умел.
– Поплачьте–поплачьте, слезы душу омоют, и ей станет свободнее.
Он знал, что будет легче. Как в детстве. Но ему даже не плакалось.
И промелькнуло, исчезая в кривизне пространства…
…Люди мало плачут. Слезы рождают в сердце доброту. Не бойтесь плакать…
– Знаете, я вам признаюсь. Лет пять назад тоже изменила мужу. Ну и что? Покаялась – он простил. Теперь живем душа в душу.
– Придумали?
– Ну уж и придумала…
Его жалели. Кто это сказал, что жалость унижает? Как же она может унизить… Ему не стало легче, но при этой женщине слегка ограничилась бесконечность пространства, в котором он затерялся.
– А вам не показалось? – спросила Козлова.
– Это же… не шуба.
Она махнула рукой и заторопилась словами:
– Извините меня за ложь. Все расскажу. Подменила она мою шубу…
Рябинин слушал признание, не испытывая ни удовлетворения, ни радости. Вот только порадует Вадима Петельникова.
– Эту женщину опознаете?
– Еще бы.
– Напишите, пожалуйста, ваши показания, – попросил он и протянул бланк протокола.
Рябинин мысленно поблагодарил закон, который разрешал свидетелю записать свои показания собственноручно. А он без мыслей, без желаний и без сил будет смотреть туда, в пространство, которое ему виделось за спиной, за дверью, за городом, за краем земли…
И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Я не всегда знаю, что нужно делать, когда плохо близкому человеку, другу, сослуживцу, соседу… Но я всегда знаю: надо что–то делать. И вот только совсем не знаю, что нужно делать, когда плохо мне самому.
Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Если тебя готовили к жизни, скажем, министра без портфеля, а ты стал врачом–эпидемиологом на зарплате, то что? Я скажу что. А вы подумайте.
Жизнь тогда удается, когда есть совпадение того, к чему готовили и кем ты стал. Если хотел заколачивать деньгу на станке, а привалило директорское кресло, то в этом кресле все равно будешь работягой. По духу, по образу жизни. Если хотел подняться в космос, а попал к станку, то работяга из тебя не выйдет – будешь брюзжать. Посмотрите–ка на официанток, продавщиц, парикмахерш… Думаете, у них культуры не хватает? Не меньше, чем у других. Это их реакция на непрестижную работу. Небось в детстве собирались кофий пить в постели, а пришлось стоять за прилавком. Если бы продавщиц растили с детства, то теперь бы их самолюбие не страдало. Вот темка для социологов: престижность и хамство. Но я–то не собиралась быть ни продавщицей, ни министром. Кстати, и не эпидемиологом. Я готовилась… Вы ахнете, когда узнаете, к чему я готовилась.
Он вскинул голову и бездумно взлохматил бородку мелкими щипками, отчего лицо ощетинилось и куда–то нацелилось. Ногой, почти всей подошвой, Гостинщиков нажал на дверь и еле за ней поспел, шагнув в кабинет великанским шагом.
– Я не принимаю, – сказал Храмин, отрываясь от калек.
– А я не из вашего отдела.
Рэм Федорович с такой силой шмякнулся в кресло, что одна из расстеленных калек обрадованно закатилась в первоначальный рулон.
– Хорошо, слушаю вас.
Они знали друг друга мельком, понаслышке, через других.
– Скажите, сколько времени? – хитровато спросил Гостинщиков.
– У вас нет часов? – удивился Храмин.
– Отдал в починку.
– Половина одиннадцатого. Вы за этим и пришли?
– Я пришел спросить, верите ли вы в бога.
Храмин улыбнулся тонко и почти незаметно.
– Понятно, – вздохнул Гостинщиков. – А ведь библия–то права, пообещав конец света и геенну огненную.
– Что, уже скоро?
– Конечно. Человек умирает – для него конец света. И его везут в геенну огненную, то бишь в крематорий.
Марат Геннадиевич разглядывал посетителя даже с интересом, догадываясь, что вопрос о боге лишь присказка.
– Вероятно, идеальное вы не признаете?
– Рэм Федорович, я материалист.
– Мне вот непонятно, почему сначала появились идеалистические концепции, а потом материалистические. Ведь материальный мир у каждого под носом.
– Идеалисты льстили человечеству, материалисты сказали ему правду, объяснил Храмин, поняв, что перед ним один из тех спорщиков, которые ищут единомышленников по всему институту.
– Ну, а в сны вы верите? – добродушно спросил Гостинщиков.
– Разумеется, нет.
– Э, они хоть вам снятся?
– Разумеется, да.
Храмин склонил голову, и в этом напряженном поклоне были одновременно и терпеливость и нетерпение. Черный, почти суровый костюм, оттенял розоватое лицо, которое без полевых сезонов побелело.
– Сегодня я спал пунктирно и завтракал неотчетливо. И знаете почему?
Храмин опять напряженно кивнул.
– Видел вас во сне, – почти радостно сообщил Гостинщиков.
– Мне очень приятно.
Марат Геннадиевич слышал, что Гостинщиков чудак, но почему–то в его теперешнюю радость не верил. Возможно, из–за ощерившейся бородки, похожей на проволочный ершик.
– Будто бы идет предварительная защита вашей докторской. Стоите вы будто бы у геологической карты. И будто бы появляется какой–то мужик и бабахает вас из пистолета по морде. А?
– Что «а»?
– Мужик–то был в очках. А?
– Рэм Федорович, я знаю, что вы человек со странностями…
– А фамилия–то у мужика якобы Рябинин. А?
Храмин попробовал сделать свой нетерпеливый поклон, но словно лбом напоролся на железную бородку Гостинщикова. Замерев на секунду в этом полупоклоне, он стремительно встал и сильно прошелся по кабинету. К шкафу, который легонько пнул носком черного лакированного ботинка.
– Чего же не пришел сам Рябинин? – усмехнулся Марат Геннадиевич. – Мы с ним знакомы.
– На вас посмотреть?
– Поговорить без посредников.
– Ему и половины не выразить того, что в нем есть. А вам удается выражать даже то, чего в вас и нет.
– Что вы этим хотите сказать?