Станислав Родионов – Искатель, 2006 №4 (страница 31)

Вечером за ним заехал Азаил. Когда директор сел в «Бентли», чувство у него было такое, будто машина мчит его куда-то за город, а в багажнике лежит здоровенный нож для заклания.

Этим ножом директор маялся всю дорогу. Пустая мысль скрылась, как и все остальные мысли, едва перед ним почтительно открылась дверь люкса и директор узрел покрытую снегом простыни Эсмеральду.

Дальнейшее — молчанье…

Когда же директор очнулся, наступило утро. Эсмеральда куда-то исчезла со снежных простыней, а взамен подле кровати появился до тошноты вежливый Азаил и любезно выпроводил директора. В коридоре он произнес одно слово: «Пора».

Директор, не успевший прийти в себя после ночных грез, заметался было, но его опередили: Азаил просто вложил руку в грудь директора и вынул, отделив от ладони нечто полупрозрачное весом в двадцать один грамм. Скатал в рулончик, положил в специальный тубус, который незамедлительно убрал во внутренний карман. После чего вежливо откланялся, по обыкновению растворившись в воздухе. А обездушенный директор, внезапно ощутив внутри себя непостижимую пустоту, долго щупал обеими руками грудь через расстегнутую рубашку, затем догадался достать контракт. Но поздно — перед ним был чистый лист бумаги формата А4; буквы испарились, и только подпись кровью оставалась еще несколько минут, пока тоже не скрылась с глаз, оставив подписанта наедине с угрызениями и мытарствами.

Домой он приехал совершенно разбитый. Ему ничего объяснять жене не пришлось, один вид говорил, что все это время он, как предупредил вчера, взаправду проводил на затянувшемся до позднего утра совещании, а трясущиеся руки мужа, коими он накапывал себе новую порцию валерьянки, навели ее на мысль о постигшем переговорный процесс фиаско.

Дальнейшая судьба обездушенного директора, насколько мне известно, весьма печальна и показательна для всех нас. Потеряв жизненный стержень, он покатился по наклонной, все выше и выше: связался с депутатами Госдумы, через них выкупил по дешевке контроль над сетью залов игровых автоматов по всей стране и контракт на поставку черной икры в Европу на сорок лет вперед, разбогател еще страшнее, чем раньше, и вскорости отправился в Англию завершать карьеру в качестве владельца какой-нибудь футбольной команды — «Манчестера» там или «Ливерпуля», — для его исстрадавшегося сердца это уже не имело значения.

Азаил же сдал душу в душехранилище, отписался по инстанциям о сдаче, получил в адовой бухгалтерии комиссионные и давно обещанные подъемные. И в тот же день вернулся на землю, сперва ко мне — расплатиться по долгам, затем к Эсмеральде с новой розой, на этот раз чайной, и очередными уверениями в невиданном успехе. В самом деле, машина, запущенная Азаилом, покатилась как по маслу: через декаду вышел в свет номер «Виктора» с фотосессией Эсмеральды и допечатывался четырежды, каждый раз все большим тиражом.

А директор, еще не связавшийся с депутатами, все это время провел как на иголках. Вконец измаявшись, он попытался найти хоть какое-то успокоение в церкви св. Троицы, что рядом с его домом. Но — о ужас! — войти туда он никак не мог, сколь ни старался. Ровно какая стена встала на пути. Покрутившись вокруг церквушки еще недолгое время, он бежал прочь, к авто, и оттуда, немного поколесив по Москве, постояв в знакомых пробках и успокоившись, позвонил своему хорошему знакомому, епископу Тамбовскому, за советом и немедленно договорился о встрече.

Епископ тем временем пребывал на нижнем ярусе знаменитого на всю Москву «сундука», то есть восстановленного по новейшим технологиям и из самых современных материалов храма Христа Спасителя. Находился он в мастерской при автостоянке, именовавшейся «У Христа за пазухой», где его «народной машине», как называл ее сам епископ, «Ауди А6», меняли обивку сидений и освежитель воздуха.

Не без опаски подъехал директор к автостоянке, где у него давно был абонемент. Но то ли тот факт, что вход в храм был небесплатным, то ли то, что владела божьим домом частная контора, сыграло положительную роль — директор въехал в пределы храма, не ощутив никакого сопротивления.

Встретившись с епископом, он поспешил изложить тому все тревоги. И просил для убедительности принести крест или иконку. Епископ послал сперва за новомодными крестами из нитрида титана, что развешаны в самом храме, а когда это не возымело действия, а директор продолжал упорствовать на своем, — в магазин на Пречистенке, где торговали божественной утварью, с настоятельным требованием к послушнику отыскать иконку ручной работы, желательно антикварную.

После эксперимента, в котором все попытки приблизить икону к лицу директора не возымели ровно никакого действия — будто намагниченная, она скрипела досками, крошилась левкасом, но не желала входить в биополе обездушенного человека, — епископ побледнел, отбросил полушутливый тон. Немедленно пообещал свою помощь, поддержку здешнего священника, отслуживающего в храме элитные заутрени и вечерни, и всей братии, до которой сможет дозвониться в ближайшие часы. На несколько минут оставив мобильный телефон в покое, епископ вспомнил о самом важном — попросил директора дать ему номер с изображением «сатанинского порождения» для более качественного представления о новом облике врага человеческого. Директор без слов передал ему лежавший в бардачке экземпляр и с некоторым успокоением на месте души попрощался.

Епископ же прошел в апартаменты, дабы полюбопытствовать. Раскрыл страницу — и только глас мобильного телефона, выводившего «Шуточку» Баха, напомнил ему о времени и месте.

«Действительно, сатанинское порождение», — пробормотал епископ, включил связь и, так и не оторвавшись ни на секунду от журнала, проговорил минут десять с патриархом. Затем он еще поработал немного над бумагами прихода, привезенными с собой, но не очень охотно, и довольно быстро отправился на покой в Даниловский монастырь, начисто позабыв об обещании, данном директору. Журнал вместе с ним оказался в сей обители.

Наутро епископ поднялся весь разбитый, с твердым решением встретиться инкогнито с девицей, дабы узнать, каким методом действовать против козней врага рода человеческого. Он позвонил директору, но тот уже укатил на встречу — вот на сей раз с депутатами. Тихонько чертыхнувшись и перекрестивши в испуге рот, епископ спустился во двор, бормоча молитвы, назначенные себе в качестве епитимьи за малое прегрешение. И не заметил, как натолкнулся на серебристый «Бентли», припаркованный у самых ворот в обитель. Дожидавшийся у машины Азаил заметил злосчастный журнал в руке, кажется, ни на минуту так и не покинувший епископа, немедленно обо всем догадался и предложил посильную помощь.

Узнав, что имеет дело с бывшим ангелом на побегушках, переметнувшимся на сторону врага, епископ даже рассмеялся в предвкушении скорого накрытия медным тазом всего сатанинского гнезда им лично и охотно дал себя увезти в «Украину», в ресторане которой, его уже ждала Эсмеральда. Азаил усадил епископа, предложил каждому по карте вин и исчез.

Эсмеральда приветливо улыбнулась, епископ нервно сглотнул комок, подступивший к горлу, открыл рот и… замер. Улыбка приезжей красавицы не только выбила из головы все заготовленные фразы, но и самым диковинным образом подействовала на него. Разглядывая Эсмеральду, он теперь никак не мог заметить в ней и следа нечистой силы, хотя выявлять ее среди своих прихожан был великий мастер. Когда же он заговорил, то с удивлением заметил, что речь его пошла совсем о другом: он советовал своей собеседнице выбрать цинандали и, вместо сомелье, ручался за неповторимый вкус вина.

Эсмеральда слушала его и, как и прежде, улыбалась, кивала в нужных местах головой, взмахивала длинными густыми ресницами, поводила плечами и доверчиво наклонялась вперед, чтобы дать короткий ответ. Епископ был вынужден сильно превысить норму выпиваемого алкоголя — до полбутылки за один прием, да еще утром. И только затем распрощался с Эсмеральдой и на ватных ногах покинул ресторан, чувствуя, как вместе с оставляемой девушкой из него выходит жизненная сила. Он помедлил в дверях, еще раз обернулся, попробовал улыбнуться в ответ, но тшетно: лицо превратилось в маску.

Вернувшись, он попытался запретить себе встречаться с Эсмеральдой, напомнив о судьбе обездушенного директора, и обратился к хорошо знакомому архиерею с просьбой о вспомоществовании. Весь следующий день он провел в молитвах, перебирании четок и чтении труда Боэция «Утешение философией». Не помогло: на другой день он был в «Украине» и говорил о каких-то пустяках, вглядываясь в милое лицо и вслушиваясь в бархатистый голос. И более всего боялся, что Эсмеральде прискучит его пресная болтовня, она выйдет из-за стола и уйдет, а он…

Это было ужасно, это было кощунственно. Сама мысль об этом тиранила его сущность. Но после недели томления, после визитов в ресторан через день — каждый последующий он проводил то за Фомой Аквинским, то за Тертуллианом, то за Аврелием Августином — сломленный одним видом чужеземки дух епископа, прежде ждавший легкой победы над врагом, ныне сдался ему окончательно. Он возжелал улыбчивую обольстительницу, чей образ непрестанно терроризировал его, являясь перед внутренним взором даже во время прочтения св. Франциска Ассизского, и, возжелав, произнес ту самую роковую фразу, с коей начал свой гибельный путь директор. И почувствовал раньше, чем увидел, явившегося на зов Азаила, протягивающего стерильную булавку, перо и два экземпляра контракта.