Станислав Родионов – Искатель, 2005 №3 (страница 24)

— Антонина Борисовна, я не успеваю.

— Чего не успеваете?

— Отыскать человеческое, потому что преступник прежде всего показывает зверское.

Она закурила вдумчиво. Черная кожаная куртка лоснится, да и темные волосы блестят в тон куртке. Губы подкрашены косо. Брови выщипаны неравномерно. Что касается запаха духов, то вокруг нее поплыли тесемочки белесого дыма. Я все прощаю женщинам, кроме неженственности.

— Сергей Георгиевич, читали мой очерк о матери и двух сыновьях?

— Где вы призываете мать пожалеть?

— А как же! Любой образованный человек скажет то же самое.

— Не любой, Антонина Борисовна. Вы пляшете от литературных штампов. Матерей надо жалеть… А эта ваша мать вырастила двух пьяниц и убийц.

Журналистка закашлялась от дыма или от моих слов. Она не знала, каково следователям, операм и участковым иметь дело с асоциальными семьями. В отдельных квартирах микрорайонов пили, дрались и насиловали. Никто их не проверял и никто с них ничего не спрашивал. Меня удивляло: критикуют президента страны, губернаторов, армию, Думу… И только в семье делай что хочешь — пей, калечь ребенка, бей жену…

— Сергей Георгиевич, — откашлялась журналистка, — не уважаете вы четвертую власть.

Значит, ее, как представительницу средств массовой информации — Всесильной прессы.

— Антонина Борисовна, не понимаю, откуда она, четвертая?

— Шутите?

— А подумайте. Первую власть, законодательную, выбирают. Значит, от народа. Вторую, исполнительную назначают те, кто был избран. Значит, тоже от народа. Судебную избирают, опять-таки народная. А четвертая власть от кого?

Антонина Борисовна скоро и затяжно докурила сигарету, но не затем, чтобы мне ответить, а ради того, чтобы закурить следующую. Поскольку она молчала, то я помог:

— Три власти от народа, а четвертая выходит от факультета журналистики?

— Я оценила ваше остроумие, господин следователь.

И она взялась за свою глыбистую сумку, которую так и не открыла. Обиделась. Следователь, журналист… А ведь я мужчина, она женщина, и она как бы мой гость.

— Антонина Борисовна, хотите кофе?

— А где он у вас? — не поверила журналистка.

— В шкафу.

Я засуетился. Чашки не очень чистые — это я их в свое время не отмыл; кофейный порошок в банке сделался комочками — это майор Леденцов залез туда мокрой ложкой; кускового сахара почти не осталось — это лейтенант Палладьев его сгрыз. Включив кофеварку, я спросил:

— Антонина Борисовна, какая информация вас интересует?

— Никакая.

— Разве вы не за ней пришли?

— Наоборот.

— В каком смысле?

— Принесла вам информацию.

Ее информацию я представлял. Из жизни бомонда и всяких звезд. Какая разошлась с педиком и сошлась с лесбиянкой, какой артист запил и какой начал колоться, где рожала певица и где купил виллу прикольный артист, куда делся олигарх и с кем сбежала его жена…

— Сергей Георгиевич, у нас в редакции есть сотрудница. Знает языки, читает зарубежные журналы и разные бюллетени и проспекты…

— Молодец.

— Говорит, что на аукционе «Кристи» была выставлена картина «Натюрморт» Кандинского.

— Другая, что ли?

— В журнале была фотография. Один к одному, как наша. И размер тот же.

— А кто продавец?

— Как всегда, анонимный.

Мы смотрели друг на друга молча. Не знаю, о чем думала Антонина Борисовна, но меня парализовала догадка. Неужели с нами сыграли элементарную двухходовку? В тишине кто-то фыркнул. Я глянул на гостью — не она, а кофеварка. На каком-то автомате наполнил чашки, о чем-то поговорил, попрощался… и тут же позвонил Леденцову. Выслушав, он заключил:

— У них копия.

— Наш музей копировать не давал.

— А как-нибудь вне музея?

— Картина музей не покидала.

— Как же не покидала? — видимо, усмехнулся майор.

Картину крали и она несколько дней была у воров. Что Леденцов хочет сказать? И я сказал то, что хотел сказать он:

— Думаешь, они сняли копию?

— И продали за границу. Ее галерея и выставила на продажу.

— Нет, Боря. Во-первых, новодел эксперты сразу бы определили; во-вторых, копировать один к одному запрещено международной конвенцией.

— Тогда как?

Я помолчал, взвешивая догадку. Хотя что теперь взвешивать, когда нас провели, как двух лохов? И музей лопухнулся. Не дождавшись ответа, майор спросил:

— Считаешь, что не скопировали?

— Нет, скопировали.

— Где же копия, если не на аукционе «Кристи»?

— Висит в нашем музее.

Теперь Леденцов помолчал, обдумывая. Недолго, тут же удивившись:

— Музей разве не проверил?

— Чего проверять… Ты вернул им краденую картину, они ее повесили.

— Зачем же вору вся эта история с копией?

— Картина на месте. Утих шум, перестали искать, таможня успокоилась… И подлинник спокойно вывезли.

— Как же мы с тобой сразу не врубились?

— Стареем, Боря.

— При чем тут возраст?

— Молод тот, кто любознателен.

23

Третий день стоял Палладьев у выбранной им точки, с которой был виден противоположный дом, где находилась мастерская художника. Наружка.

Лейтенант не понимал… Рябинин славился мастерством допроса. У студента отобрали картину, старушку обманули, одну девицу изнасиловали, у второй из квартиры украли рисунки — и все это дело рук этой самой гейши. Задержать ее на трое суток и допросить по всем правилам криминалистики. Рябинин умеет. Или он хочет разобраться с кражей в музее и поэтому не спешит?

Палладьев поежился — ершистая погода. Студеный ветерок скатывался с крыши прямиком за шиворот. В наружку стоило одеваться теплее. И сменщика не дали — кофейку попить не отойти.