Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 52)
Чертовщина кругом! Человек сумел выделиться из материи, сложиться из элементов и веществ в разумное существо. И до сих пор ничего не понял в самом себе, не понял любви и не понял смысла жизни. Кто это сделает — будущие поколения? Или Бог?
— Люба, можно я поселюсь в твоем голубоватом домике, в Бурепроломе?
— Далеко же ездить на работу…
— Я ухожу из милиции.
— Куда?
— Задумали создать с Рябининым частное криминально-аналитическое агентство. Денег пока нет на помещение и обустройство.
— Я дам! Забыл, что имеешь дело с богачкой. Только вступлю в наследство…
Она умолкла, вспомнив, где находится. Мы сидели, прижавшись плечом к плечу. Где-то наверху, в здании РУВД, шло движение с топотом и голосами. Здесь же, в полуподвале, жизненные процессы замерли, как зимой в лесу. И в этой тишине я услышал неуверенное и невнятное:
— Любовь женщины всегда была сильнее любви мужчины.
— К чему сказала?
— Арест, срок, зона… Это мелочи.
— А что же не мелочи?
Она не то приподнялась, не то взметнулась и повисла на моем плече. Наши лица сблизились. Может быть, слились…
— Игорь, дождешься меня?
— Зачем спрашивать?
— Боже, после такой ночи — и тюрьма.
Губами я как бы ощупал ее лицо: от ее губ др глаз. Но что это? Ее глаза не голубые и не синие — черные они, как осенняя вода в пасмурных озерах. Куда же делась голубизна? Боже, она все свидание плакала так, чтобы слезы навертывались и не стекали на щеки. Она удерживала их, чтобы не пугать меня… Слез набралось столько, что они вычернили глаза. Как в осенних пасмурных озерах…
— Люба, заплачь, — приказал я.
Она всхлипнула и заплакала открыто. Или мы вместе заплакали?.. Я погладил Любу по плечу и шагнул к двери. Она меня остановила, протянув какой-то листок:
— Игорь, возьми на память…
Я вышел из РУВД, отер платком влажное лицо и развернул листок со словами, написанными карандашом:
ЭКЗОРЦИСТ
Колокольные звоны десятков церквей сливались в зыбкую какофонию и плыли над городом, рождая в душе ощущение тревоги и неуверенности. С центральной площади к затянутому свинцовыми тучами низкому небу поднимались рваные клубы черного дыма.
Командор отвернулся от забранного частой решеткой стрельчатого окна и подошел к столу. Взял наугад какой-то свиток, развернул, пробежал глазами несколько строк и, сообразив, что смысл до него не доходит, бросил свиток обратно на стол.
Решился наконец посмотреть на Глеба. Постарев разом лет на десять, тот сидел сгорбившись и безучастно глядел куда-то под стол.
Командор с надеждой перевел взгляд на инквизитора. Неестественно выпрямив спину, глава ордена отрешенно смотрел в окно. Он наверняка почувствовал взгляд командора, но никак на него не отреагировал; его худое, аскетическое лицо не выражало ровным счетом никаких чувств.
По всему было видно, что ждать помощи от отца-настоятеля не стоило.
Командор вздохнул и медленно опустился в жесткое кресло с высокой резной спинкой.
— Глеб… — Голос его прозвучал хрипло и неестественно, командор кашлянул, прочищая горло. — Глеб, я прекрасно понимаю, как тебе сейчас нелегко. Мы все прекрасно знаем, что после гибели Ратмары Вельга была для тебя всем.
При этих словах отец инквизитор неодобрительно поджал губы.
— И если бы была хоть какая-то, хоть малейшая возможность не доводить все до крайности… Поверь, мы пытались, но ты же знаешь — на карту поставлено слишком многое. В той борьбе, которую мы ведем, жизнь одного человека имеет слишком малую цену, чтобы… — Командор запнулся и, глухо застонав, прикрыл глаза ладонью.
Инквизитор вынырнул на мгновенье из прострации и взглянул на командора. В его взгляде промелькнуло что-то, похожее на сочувствие.
— Прости, Глеб, я сам не понимаю, что несу… Я этого не хотел. — Командор тяжело вздохнул. — Мы этого не хотели, но у нас не было другого выхода. Ты мне веришь?
Равнодушный кивок.
Командор беспомощно посмотрел на инквизитора, но тот уже вернулся к созерцанию оконной решетки. Если бы взглядом можно было убить, в следующее мгновение от отца-настоятеля осталась бы только кучка пепла.
Командор поднялся, обошел стол и, положив руку Глебу на плечо, попытался заглянуть ему в глаза.
— Может, тебе что-то нужно? Ты скажи, я все сделаю.
Глеб отрицательно качнул головой.
Командор бессильно опустил руки.
— Ну что ж, тогда тебе, наверное, нужно отдохнуть. Там за дверью отец Лациул, он проводит тебя в келью.
Глеб безропотно поднялся и шаркающей стариковской походкой вышел из комнаты.
Проводив его взглядом, командор вернулся за стол.
— Ну что, преподобный, теперь вы довольны?
Отец инквизитор медленно покачал головой.
— Не нужно разговаривать со мной в таком тоне, — произнес он, делая ударение на каждом слове. — Вы виноваты в случившемся не меньше меня. Если бы в свое время вы проявили твердость и настояли на отправке девочки вместе с родителями, сейчас все было бы по-другому.
— Не учите меня, что и когда я должен делать, — с трудом сдерживая злость, процедил командор. — Это ВАМ не привыкать отправлять детей на смерть!
— Вы забываетесь, командор, — строго отрезал отец инквизитор. И уже мягче добавил: — Но я вас понимаю. Глеб ваш единственный друг, он и Вельга были вашей семьей. Сейчас в вас говорят гнев и чувство вины, и потому вы несправедливы. Мне жаль девочку не меньше, чем вам, но я прежде всего думаю о деле. Вы не хуже меня знали, что Вельга Ильгова обречена, так или иначе. Знали, командор, знали! — Инквизитор поднял ладонь, предупреждая возможные возражения. — Даже если самому себе не хотели в этом признаваться. Пророчество однозначно: человек из рода Ильговых откроет Врата. Мы не могли рисковать. Жена Глеба была ведьмой, его дочь была ведьмой, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что рано или поздно дар откроется и у Вельги. Глеб один из лучших в своем деле, он много лет верно служил церкви, и мы по возможности старались смягчить удар. А из-за вашей мягкотелости, — инквизитор обличающе наставил на командора палец, — мы сейчас, возможно, потеряли прекрасного специалиста.
Командор поставил локти на стол и уперся лбом в подставленные ладони.
— Если бы не моя мягкотелость, вы потеряли бы его двенадцать лет назад.
— Не скажите, командор, не скажите, — покачал головой инквизитор. — Одно дело нападение пиратов и совсем другое — суд инквизиции. Одно дело, когда человек, еще полный сил, теряет семью в результате трагической случайности, и совсем другое, когда у старика отнимают последнюю радость и надежду в жизни. Причем отнимают те, кого он считал своими друзьями и соратниками.
Командор, не поднимая головы, стиснул зубы и поиграл желваками.
— Кстати, я всегда был против тесного общения Глеба с внучкой и вас, командор, много раз предупреждал, что из этой привязанности не получится ничего хорошего. А теперь вы во всем обвиняете меня!
— Да ни в чем я вас не обвиняю, — поморщился командор, поднимая голову. Он прикрыл глаза и помассировал виски кончиками пальцев. — Но ведь можно же было сделать как-нибудь по-другому — есть же у вас закрытые обители, спрятали бы ее, изолировали.
— Невозможно полностью изолировать живого человека. Даже в самой закрытой тюрьме узники общаются хотя бы со своими тюремщиками, а это уже риск. В данном случае неоправданный. И потом, почему вы думаете, что так было бы лучше? Для кого? Для Глеба? По-моему, слабое утешение на старости лет знать, что твоя единственная внучка обречена умереть в каменном мешке, никогда не увидев солнца или человеческого лица. Для самой Вельги? А вы, командор, хотели бы для себя такой судьбы?
— Значит, костер… — глухо пробормотал командор.
Инквизитор пожал плечами.
— Ее не пытали, а яд действует безотказно, так что смерть ее была легкой и безболезненной. И потом, командор, вы переоцениваете мои возможности. Когда дело доходит до открытого разбирательства, я мало что могу изменить: последнее слово остается за коллегией. А там, между нами говоря, есть такие дубы, что дай им волю — они сожгли бы всех женщин в городе, просто чтобы быть уверенными, что в живых не осталось ни одной ведьмы.
Командор пристально посмотрел на инквизитора.
— Скажите, преподобный, вас никогда не мучают сомнения?
Инквизитор вопросительно приподнял брови.
— Я ведь тоже уже не мальчик, — задумчиво продолжил командор. — Не так уж много осталось. Задумаюсь иногда, а что будет ТАМ? И возникает у меня ощущение, что самой достойной «наградой» за наши с вами деяния будет сковородка в аду. — Командор невесело усмехнулся. — Что скажете, преподобный?