Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 48)

— Сергей Георгиевич, почему Белокоровину не допрашиваете? Подозревается в убийстве…

— Ты же мне все рассказал.

— Вы поверили?

— Игорь, я и до твоего рассказа знал, что она не убивала.

— Откуда?

— Чепуха же! Она давала отраву не один месяц, а скончался он именно в тот момент, когда племянник его навестил.

— Значит, как?

— Он не отравлен.

— А что?

— После вскрытия.

Я изловил себя на еще одном качестве, несовместимом с оперативной работой, — нетерпении. От нудности обыска у меня руки зудели. И долгие допросы мне не давались: как мучился с Любой. Кстати, что она делает? Готовится к похоронам?

— Ребята, отодвигаем шкаф.

— Почихаем, — ухмыльнулся Севка.

Кроме пыли там оказались части разобранного велосипеда, гаечные ключи, насосик… Ну, и пыль. Мы с Севкой взялись за края шкафа, ожидая команды двинуть его на свое место. Но команда не поступала, потому что следователь сам пребывал в позе деревянного шкафа. Взгляд лежал на какой-то железке, стекла очков хищно поблескивали.

— Что, Сергей Георгиевич? — не удержался я.

— Палладьев, хочешь нашу работу пустую наполнить смыслом?

Не ответив, я начал ощупывать зрением все зашкафные предметы. Ничего примечательного. Неужели… Я догадался, что не вижу, но уже знаю. Человек видит мозгом, опережая глаза…

Я ринулся, чтобы схватить и проверить…

— Отпечатки! — резанул крик следователя.

Я взял бумажкой…

Смотанная колесом проволока. Неплотно, потому что сталь — круг полметра в диаметре. Стальная проволока упруга и хочет распрямиться с дьявольской силой. Веревочкой схвачена поперек, чтобы сдержать ее прыть.

— Понятые подойдите. За шкафом, как вы увидели, мы нашли эту проволоку…

— Сергей Георгиевич, свежий отлом, — обратил внимание я.

— Точнее, откус, — согласился Рябинин.

— Думаете… — начал было Севка.

— Определенно! — перебил следователь. — Кусок проволоки из этого мотка резанул участкового по шее.

— Надо еще доказать, — сегодня Фомин был настроен скептически.

— Я же изъял кусок, натянутый меж деревьев. Экспертиза подтвердит стопроцентную идентичность проволоки, — заключил Рябинин.

Из пыльной комнаты мы вышли в сад подышать. На лице следователя прямо-таки отплясывала радость. А я надумал уходить с такой радостной службы. Сколько бывает удач: вор признался, убийцу поймали, отпечатки пальцев нашли, спрятанный труп откопали, бандитов в притоне накрыли… Или вот мы: за шкафом отыскали вескую улику. Меня удивляло, что успех с двумя уликами следователь относит на счет собственной проницательности.

— Сергей Георгиевич, а вы в судьбу верите?

— В судьбу верят ленивые.

— А не ленивые?

— Они судьбу делают.

52

Главное сделано — преступление раскрыто и, в сущности, доказано. Осталось только поймать, что считается задачей попроще. Поскольку главное сделано, то я утром не спешил и вел себя как нормальный гражданин. Почистил зубы, помахал гантелями и постоял под душем. Неужели так живут миллионы: высыпаются, чистят зубы, и, главное, не торопясь?

Я знал, что счастье свободы будет недолгим — приятные состояния долгими не бывают. И ошибся.

Телефон тут как тут. Заговорил он, разумеется, голосом майора.

— Палладьев, от дальнейшей работы по контрабанде ты отстраняешься.

Я молчал, сразу догадавшись о причине — из-за Любы. Но все-таки уточнил:

— Вы отстраняете?

— Нет, Рябинин.

Теперь я молчал, потому что не верил. Умный, приятный мужик, вчера так хорошо поработали.

— За что же?

— Бережет тебя как свидетеля.

— Не понял, товарищ майор.

— Ты же по указанию Эммы вез редкоземельные элементы. Значит, свидетель. А свидетелю нежелательно участвовать в расследовании, даже в форме оперативной работы.

От сердца отлегло. Голос майора пропал. Он даже не дал мне другого задания. Видимо, могу денек отдохнуть. Могу, если не помешает телефон — он уже звонил. Женский голос, не так забытый, как подзаброшенный, спросил:

— Лейтенант?

— Он.

— Лейтенантствуешь?

— Да. Звонишь по делу? — пресек я всякие лирические мотивы.

— Игорь, меня повесткой вызывают в прокуратуру. Не знаешь, почему?

— Знаю. Допросить о подруге Эмме.

Лукерья замолчала с таким значением, что, вероятно, уже догадывалась. Но она молчала по другой причине, готовясь к новому, для нее более важному вопросу.

— Игорь, пропала Эммина машина. В милицию заявлять?

— Машина же не твоя.

— Все равно жалко. Заявлять?

— Не советую.

— Почему?

— Потому что твоя Эмма находится в розыске как матерая преступница.

И я положил трубку. Хорошо мы с ней жили или плохо, но ведь жили. Ни о работе не спросила, ни о здоровье, ни о том, кто мне по утрам жарит яичницу… Правда, и я не спросил — не успел.

Она же сразу перешла к делу, ее интересующему. Почему же так? Потому что не было чувств, не было дружбы, не было общих интересов. Мы были бойфрендами.

Но телефон… Глухой и не очень внятный солидный голос был незнаком.

— Палладьев, это Рябинин.

Знаком, но по телефону с ним говорил редко. Вероятно, хочет объяснить мое отстранение от розыска.