Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 4)

И следователь пошел в дом составлять протокол осмотра места взрыва. С девушкой беседовали все по очереди, расспрашивали соседей, собирали осколки и щепки, звонили по мобильникам, куда-то ездили и возвращались… Обычная суета на происшествии. Только я слонялся без дела. Но суета вдруг начала затихать, как удаляющийся грохот порожних вагонов. Словно у всех пропал к взрыву интерес.

— Палладьев, теракта нет, поэтому ФСБ это дело не интересует, — сказал майор.

— Похоже, — неуверенно согласился я.

— Покушение на убийство не просматривается, поэтому прокуратуру дело тоже не интересует.

— Кого же оно заинтересует?

— Нас, поскольку смахивает на хулиганство. Так что начинай работать, лейтенант.

— С осмотра?

— Протокол осмотра и заключение взрывотехника следователь пришлет. А ты ищи.

— Кого? — удивился я, потому что был сыщиком и приехал искать.

— Того, кто бросил самоделку.

— Начну с опроса жителей…

— Начни с девицы, лейтенант.

5

Я возликовал. Самостоятельная оперативная задача. Работа для сыщика. Состав преступления мелкий — хулиганка, бомба несерьезная — а все смахивает на террористический акт. Шумное преступление, поскольку модное. Я уже начинал понимать, что общество живет по одному главному закону — закону моды. От формы шляпок до характера преступлений. Рябинин верно сказал…

Не здесь же опрашивать девицу, не на березовых же пнях? Мне бы хотелось осмотреть дом, походить по поселку, поговорить с народом… Майор прав — начинать надо с потерпевшей. Тем более, он возвращался в РУВД и прихватил нас с девицей…

Моего сокабинетника, лейтенанта Фомина, не было. Никто не помешает. Девица села к столу и вздохнула шумно — переживала. Я спросил:

— Паспорт с собой?

Она протянула его со вторым шумным вздохом. Белокоровина Любовь Ефимовна.

— Белокровина? — поправил я фамилию.

— Нет, Белокоровина: не от крови, а от коровы.

Так, поселок Бурепроломный, бывшего Кислотского района. Восемнадцать лет. В браке не состоит. Больше из паспорта ничего не выжмешь.

— Живешь с родственниками?

— Одна, мать в прошлом году померла.

— Как же ты одна-то?

— Взрослая уже.

Не только взрослая, но и довольно-таки крупная. Плечи с хорошим разворотом, да и грудь, вроде бы, тоже хотела развернуться из-под спортивной куртки. Тепловато она оделась для августа.

— Учишься?

— Школу давно кончила.

— Работаешь?

— Не постоянно.

— Как понимать?

— Где что подвернется.

— Ну и что подворачивается?

— В Бурепроломном новые русские коттеджи строят. Вот у них.

— А какая у них работа?

— Права качать да языком чесать.

— Переведи.

Она тряхнула головой, вернее, прической, а еще точнее — волосьями, густыми и неровно подрезанными. Белесыми, сильно выгоревшими со светло-оранжевыми прядками. Луковой шелухой подкрасила, топориком космы подравняла?

— Меня к шестилетней девочке в няньки взяли. Еда, деньги и весь прочий комфорт. Но одно условие: с девочкой не разговаривать.

— Почему?

— Они готовят ее в Америку, учится в английской школе.

— Ну и что?

— А я могу запудрить девочке мозги поселковой дурью. Так и сидим днями: девочка играет, я журналы листаю. В гробовой тишине. Ну, я и уволилась.

— Из-за этого?

— Знаешь, что у них стоит на собачьей будке?

— Миска с костями?

— Телефонный аппарат, плюс мобильник в кармане. Прежний сад вырубили и на его месте растят джунгли с диковинными птицами и толстыми змеями.

Она разнервничалась сильнее, чем от брошенной бомбы. Мне показалось, что цвет ее глаз зависит от настроения: от голубых до синих. Только они и не выгорели. Загар да отсутствие косметики делали ее скуластое лицо простоватым. Впрочем, косметика была на ярко-пунцовых губах, словно они запеклись.

Пора было переходить от изучения личности к взрыву. Я сочинял точный и острый вопрос, пока не вспомнил, что передо мной не подозреваемая, а потерпевшая.

— Люба, расскажи, как все произошло.

— Да никак. Я собралась в магазин. Ну, только вышла за калитку, а сзади как шарахнет… Оглянулась: стекла на кухне выбиты и дым жиденький струится. От страха я и не подошла.

— Возле дома кого-нибудь видела?

— Нет. Если только в малиннике сидел…

— Кого подозреваешь?

— Никого.

— А новый русский, у которого работала?

— Зачем ему? Мы расстались мирно.

Я тупо смотрел в чистый лист бумаги, заготовленный для опроса. Лишь наверху вписаны ее установочные данные. Я не знал, о чем спрашивать. Видимо, мне показалось, что в ее темно-голубом и светло-синем взгляде мелькнула веселость: опер заткнулся, как глухонемой. Это мелькнувшее меня взбодрило.

— Кому-то ты дорогу перешла, Люба.

— Нет, меня в поселке любят.

— За что же?

— Без родителей, тихая, людям помогаю…

— Как?

— Например, ухаживаю за хроником Анатолием Семенычем…

— И у тебя нет врагов?