Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 17)
— Не спеши. Кольцо ты могла и проглотить.
— Тогда что?
— Будем проверять твой желудок.
— Разрежете?
— Есть другой способ.
— Рентген?
— Проще, путем через туалет.
Этот способ ее изумил. Ресницы замигали часто и скоро, будто в глаза попали соринки. Нет, дело не в соринках — и заколка-краб подрагивала, как на пружине. Да она вся дрожит… Решила признаться? Осознала? Еще бы не задрожать, если совершила кражу в крупных размерах. Ювелирный магазин справку о стоимости кольца пока не дал, но я прочел в газете, что в прошлом году один карат бриллианта стоил десять тысяч долларов, а в этом уже четырнадцать. Сколько каратов в колечке?
Теперь дрожал и вздернутый носик. На маленьких скулах, блестевших карим полированным деревом, проступили влажные полоски. Вспотела? Полоски шли от глаз. Она плакала беззвучно…
Я растерялся. Впервые у меня на допросе плакала женщина. Что делать? Графина с водой в кабинете нет. У Севки в шкафу стоит бутылка пива… Но внезапная радость меня успокоила. Если заплакала, значит, отказалась от борьбы. Значит, смирилась со своей судьбой. Признается и все расскажет.
Я достал листков десять чистой бумаги.
— Люба, начинай. Тебе сразу будет легче.
— Что начинать?
— Как взяла кольцо…
— Никакого кольца не брала, — отрезала она так, словно шарахнула ладонью по столу.
17
Тайбокс… Вовинам Вьет Во Дао, косика каратэ, окинавский стиль… Оперуполномоченный уголовного розыска, лейтенант… И ведь на занятиях учили психологии допроса. А расколоть девицу не могу.
В прокуратуре есть следователь Рябинин. Говорят, талантливый зануда. Преступниц своим тихим голосом доводит до истерик. Рецидивисты признаются. Один вор в законе расплакался. А я про отверстия да про желудок.
Протоптать дорожку к совести человека нелегко. Надо менять тактику. Когда Люба отвсхлипывала и отсморкалась, я спросил голосом не своим, а, видимо, голосом человека, убитого горем:
— В твоем Бурепроломе жить, наверное, скучно?
— Скучно тогда, когда все друг на друга похожи.
— А ты?
— Я непохожая.
— Чем же?
— Я люблю ходить под дождем без зонтика. Люблю смеяться над тем, что никому не понятно. Люблю попасть в прикольную историю…
— И выкручиваться из них?
— В серьезные не попадала.
Похоже, в серьезную попал я. Представил, как майор завтра, оскально усмехнувшись, ласково спросит что-нибудь типа: «Палладьев, не перейти ли тебе в дорожно-постовую службу, а?» Сказал же он после какой-то промашки, что мне не бандитов ловить, а проституток в притоне считать?
— Люба, знаешь, почему у нас с тобой разговора не выходит? Человек ты не искренний.
— Так решил, потому что я отпираюсь?
— Нет. Ты даже не говоришь, зачем приехала в город. Что я должен думать? Приехала обворовать ювелирный.
— Глупости!
— А зачем приехала?
— Смеяться будете…
— В милиции, Люба, не шутят.
Она задумалась. Я глянул на часы: мать честная — двенадцатый.
Но я ждал, потому что Люба думала. Впрочем, недолго:
— Я приехала издать книгу.
— Чью?
— Свою.
— В каком смысле «свою»?
— Сама написала.
Силой воли я сжал воздух в груди, чтобы он не вырвался смехом. Кончила поселковую школу… Считает, что в Турции живут туркмены… И книгу? Но если я хихикну, она замкнется навсегда.
— Так, роман о любви?
— Нет.
— Исторический?
— Нет.
— Ага, про детство?
— Да нет.
— Тогда что-нибудь о вкусной и здоровой пище?
— У нас в поселке вкусной и здоровой пищи не продают. Одни консервы.
— Ну, о травах, лечебник…
— Книгу стихов.
Значит, тетрадка в ее сумке не с афоризмами о любви, а с собственными стихами. Она вынула ее — толстую и грязную. И не тетрадка, а что-то вроде блокнота для бухгалтерской отчетности. Повертела, полистала и глянула на меня, словно захотела денег попросить.
— Почитаю?
— Непременно.
И Люба вперила в меня пытливо-испуганный взгляд — понравилось ли? Что мог сказать я, любитель остросюжетной литературы? Только кивнул: продолжай, мол.