Станислав Родионов – Искатель, 2001 №9 (страница 15)

Хэммонд повернулся и побежал, не разбирая дороги. Он пробежал мимо своей машины, ослепший и оглупевший от ужаса. Всего он успел пробежать ярдов пятьдесят, не больше…

Джон Уэзерби сидел у догорающих углей камина, допивая бренди и обдумывая историю, рассказанную Беллом. Комната была комфортабельная. В углу уютно постукивали старинные часы, их маятник чуть отблескивал теплой медью. На полках по всем стенам стояли книги в прекрасных переплетах, ковер лежал пушистый и мягкий, широкие окна были прикрыты тяжелыми шторами. Однако Уэзерби, погрузившийся в мысли, ничего вокруг не видел, он как бы вернулся к прежнему образу жизни, хотя и в другом режиме. Сейчас он пытался прикинуть, с чем именно встретится в Дартмуре, чьи там остались следы, какого животного. Слишком уж много странного в этом деле. И не только в самом убийстве. Байрон… Любому, кто знаком с ним лично, было бы непонятно, почему он никак не отреагировал на столь неожиданную загадку, хотя бы из чисто эгоистических соображений. Уж он-то всегда шел на что угодно, влезал в любую ситуацию, чтобы только подвергнуть свою жизнь опасности: ради чувства опасности он и жил. Причем эта потребность у него росла с возрастом. Уэзерби старался рисковать все меньше, чувствуя, что годы притупили его реакции, он полагался на опыт и выбирал легкий путь; Байрон же ставил перед собой все более и более трудные задачи. Они много раз охотились вместе, в Индии и Африке, и один раз, последний, в самых диких лесах северной Канады. Уэзерби хорошо помнил эту канадскую экспедицию. Никогда прежде Байрон не шел на риск столь бессмысленный — опасность ради самой опасности. В тех местах водились особенно крупные медведи, и Байрон хотел выйти на такого медведя в одиночку, он настаивал, чтобы Уэзерби находился на значительном расстоянии и помочь Байрону, в случае необходимости, никак не сумел бы. К тому же, хотя у Байрона были прекрасные мощные винтовки, он позаимствовал у проводника легкую винтовочку — вообще-то, ствол неплохой сам по себе, но калибр был маловат для медведя. Уэзерби попытался его переубедить, но Байрон и слушать не стал. До сих пор Уэзерби хорошо помнил нервное напряжение, в котором пребывал в тот день. Он ждал на холмике, в кустах. Была осень. Лес переливался и горел красками, на желтом фоне пламенели красные пятна. Земля уже чуть похрустывала от ранних заморозков, с севера тянул пальцы ледяной ветер. Уэзерби провожал взглядом уменьшавшуюся фигуру Байрона: он шел к тому месту, где, как они знали, залег медведь. Красная с черным охотничья куртка Байрона не вырывалась из цветового ансамбля осенних листьев. Он казался уже очень маленьким, удаляясь в сторону густых зарослей, в которых ждала добыча. На таком расстоянии Уэзерби уже не смог бы помочь ему выстрелом. Он сжимал винтовку, но понимал, что она сейчас бесполезна. Байрон был там совершенно один. Когда он подошел к самой чаше, медведь встал на задние лапы, взметнулся ввысь во весь свой рост. Даже на таком большом расстоянии Уэзерби поразили размеры этого чудовища. Выло видно, как Байрон поднял ружье — крошечный человечек в нескольких ярдах от этих четырнадцати сотен фунтов силы и ярости. Казалось, одна голова зверя больше всего Байрона. Внезапно медведь потерял равновесие и начал падать, поворачиваясь вокруг своей оси, а когда упал, долго еще извивался в предсмертных судорогах — только после этого до Уэзерби донесся щелчок выстрела. Байрон повернулся и поднял винтовку, подзывая Уэзерби. Уэзерби быстро пошел к нему.

Байрон улыбался, рассматривая медведя. Это была улыбка чистейшей радости. Он выстрелил один раз, вверх, в возвышавшуюся над ним голову, и пуля, пробив небо этой ужасной пасти, вошла в мозг. Выходного отверстия не было. На трофее не осталось никаких следов.

— Прекрасный выстрел, — оценил Уэзерби.

— Я не мог промахнуться с такого расстояния. Да и позволить себе промах просто нельзя было.

— Да, с таким стволом. — Уэзерби взглянул на винтовку.

— О, из этой винтовки можно убить медведя, если попадешь в нужное место.

— Очевидно.

Байрон улыбнулся.

— Зачем мне более тяжелое оружие, чем нужно?

Это только портит охотника. Вот, например, твоя винтовка. Из такой ты мог бы свалить медведя и плохим выстрелом, раздробив ему, скажем, плечо или ногу, а затем добить без спешки. Но это не охота, Джон. И не жизнь. Нельзя таким образом сохранять жизнь свою и отнимать чужую. Ты хороший охотник и прекрасный стрелок, но у тебя не та шкала ценностей.

— Возможно, — ответил Уэзерби со смесью восхищения и раздражения; он недопонимал Байрона, и ему это не нравилось.

— Никаких «возможно». Это категорический факт. Объективная правда.

— Но если бы у тебя не получился идеальный выстрел — если бы что-то случилось, если бы медведь в ту секунду отклонился на несколько дюймов, — ты бы не остановил такого зверя с помощью легкой винтовки. Уж ты-то знаешь, как бросается раненый медведь: каким бы удачным ни оказался второй выстрел, он успел бы тебя убить.

Байрон опять улыбнулся. Сейчас улыбка была уже совсем иной.

— Да, — согласился он. — Но это не имеет значения.

Уэзерби поднял брови.

Байрон швырнул ему винтовку. Уэзерби ее поймал. Вдруг он понял, что имеет в виду Байрон. Он передернул затвор. Вылетела пустая гильза. В винтовке был всего один патрон.

— Ты сумасшедший, — прошептал Уэзерби.

И Байрон расхохотался в безумном восторге…

Позже, у костра, Байрон пребывал в задумчивом, философическом настроении. Первоначальное чувство радости попригасло, и ему, очевидно, хотелось поделиться с Уэзерби своими воззрениями. Они были наедине. Проводник свежевал медведя на том же месте, где он был убит, — слишком большая туша, не перетащишь. Уэзерби все еще был под впечатлением риска, на который пошел Байрон: такой риск ему казался действительно безумным.

— Неужели ты не понимаешь, Джон? — Казалось, для Байрона было очень важно, чтобы его поняли.

— Я не знаю. Эмоциональную сторону я могу понять, да. Но это же самоубийство, Байрон. Когда-нибудь…

Байрон жестом заставил его умолкнуть. В меркнущем свете костра глаза Байрона блестели неестественно ярко.

— Опасность, Джон. Только в тисках опасности мы живы. Только рискуя жизнью, можно по-настоящему ее оценить. Сравни нас и городских мужчин, кастрированных цивилизацией, размягченных безопасностью. В городах нет жизни, нет опасности и радости, нет риска, а значит, и рисковать нечем. А отнимая жизнь, мы ее дарим, Джон. Убитый мною медведь никогда не был более живым, чем за мгновение до того, как моя пуля пробила его мозг. Если мы, охотники, становимся более живыми и острее воспринимаем окружающее, то еще сильнее это должно действовать на нашу добычу. Я люблю зверей, которых убиваю, Джон. Зверей, которые убьют меня, если я замешкаюсь, если чего-то не замечу, если промахнусь. Так вот, я их люблю. Из меня мог бы получиться величайший в мире укротитель диких животных. Мы с ними друг друга понимаем. Я чувствую их мысли и переживания. Не существует животного, с которым я не мог бы справиться. Если же я решу подружиться со зверем, вместо того чтобы его убить… — Голос его стал мягче, он смотрел куда-то вдаль, где едва угадывались в темноте поросшие лесом холмы. Он не посмотрел на Уэзерби, когда заговорил снова. Возможно, он не к Уэзерби и обращался.

— Но я люблю убивать, — промолвил он. — И может быть, даже хочу, чтобы меня убили, но — только так, как делаю это я сам.

Вернулся проводник, он приволок шкуру медведя на специальной повозке, и больше они о таких вещах не говорили. То был последний раз, когда они охотились вместе.

Уэзерби стало не по себе, когда он вспомнил эти странные слова, произнесенные очень давно и очень далеко. Байрон вызывал у него такое чувство — будто зверь, от которого не знаешь что ожидать: то ли он бросится на тебя, то ли убежит. Ну… в Байроне было много от дикого зверя, тут уж никаких сомнений. Человек-диковина. Интересно, подумал Уэзерби, изменился ли он с годами, и увидеть его сейчас будет интересно. При этой мысли он вспомнил, что времени уже много, а завтра рано вставать. Они с Беллом договорились встретиться в восемь утра. Уэзерби принципиально не пользовался будильником и умел настраивать себя на пробуждение в определенное время, однако прошло немало лет с тех пор, как он практиковал этот свой метод. Получится ли сейчас, он не знал и решил поскорее лечь в постель.

Уэзерби допил рюмку, глядя на тлеющие угли. Вдруг послышался стук кольца на входной двери, резкий звук пронизал тишину пустых комнат.

Уэзерби нахмурился. Поздновато для визитов, а неожиданных гостей он не любил ни в ранний час, ни в поздний. Он пожал плечами, вышел в коридор и направился к двери.

У порога стоял Белл, вид у него был взволнованный.

— Извини, что беспокою, — пробормотал он.

— Ничего. Входи.

Белл вошел, шляпу свою он держал обеими руками. Казалось, это уже совсем не тот человек, который еще недавно был с Уэзерби в клубе.

— Ты что-нибудь забыл мне сказать?

Белл покачал головой.

— Идем в кабинет. Там камин. Хочешь выпить?

— Некогда, Джон. Я должен немедленно ехать в Дартмур. Хорошо бы и ты со мной поехал.

— Сегодня? — удивился Уэзерби. Идея эта ему не нравилась. — А нельзя подождать до утра? Я бы сел на поезд и встретился с тобой там.