Станислав Родионов – Искатель, 2001 №9 (страница 10)

— А где же хозяйка?

Из смежного гаража возник пожилой мужчина, до сих пор сидевший там тихо. Я отер со лба пот и сдвинул кепку ближе к глазам, поскольку летние ночи светлы. И хрипло кашлянул для солидности.

— Кира-то? Смотрит телевизор.

— Извините, а вы кто будете?

— Супруг.

— Разве она замужем?

— На прошлой неделе расписались.

— Что-то о свадьбе я не слышал…

— А свадьба, папаша, была на Сейшельских островах. Еще вопросы есть?

Вопросов не было. Я сел в машину и укатил. Куда? Во двор РУВД, загнал ее в кусты за ремонтный бокс.

Не знаю, полезны ли оперативнику сомнения. Редко, но они меня угнетали — после неудач или выходок, вроде угона чужого автомобиля. Говорят, сомневаться полезно. А если это на какое-то время лишает жизненной энергии? Был у меня розыск…

Парень по фиктивным документам взял кредит в семьсот тысяч и смылся. Полгода искали. Помотался я по стране, даже в Биробиджан ездил. И нашел. Все деньги мошенник отдал монастырю, и сам ушел в монахи. Что делать, отбирать у монастыря деньги и монаха сажать?

В середине дня позвонил Рябинин.

— Боря, ты в курсе?

— В курсе чего?

— У Гайкиной машину украли.

— Такую лохматку, — удивился я поестественнее.

— Дурак, в натуре, — подтвердил следователь.

Я спохватился: откуда он знает про кражу? Впрочем, догадаться труда не составило.

— Сергей Георгиевич, Кира заявила в милицию?

— Нет.

— Откуда же вы узнали?

— Из газеты.

— Ага, Гайкина дала интервью по поводу кражи?

— Гайкина дала объявление о вознаграждении за возврат машины.

— Сколько же?

— Тысяча долларов.

— Да машина и пятисот не стоит, — вырвалось у меня.

Рябинин не ответил, ожидая чего-то. Его расчет был точен до мига, потому что через пять-шесть секунд я следователя обрадовал:

— Сергей Георгиевич, тогда вы правы: деньги в автомобиле.

— Угу.

— Надо поймать угонщика и машину распотрошить.

— Угонщика поймать, машину вернуть.

— И что?

— Распотрошить процессуально: при владелице, при следователе, при понятых, с протоколом.

Мой был черед говорить, потому что поймать и вернуть — дело оперативника. Пишут, будто голова любого человека окутана невидимой аурой. Не знаю про голову, но трубка… Из трубки текла рябининс-кая усмешливая ирония.

— Итак, Боря, когда угонщика поймаешь и машину вернешь?

— Завтра, Сергей Георгиевич.

— Во сколько?

— В десять ноль-ноль.

Следующий день пошел по минутам. В девять ноль-ноль я обратился к гаишникам, в девять пятьдесят они доставили Гайкиной «Москвич» без всякого вознаграждения, в десять ноль-ноль подъехал Рябинин со следственной бригадой. Теперь в нее входил специалист по автоделу, инженер-механик. Ну, и понятые.

Автомобиль стал похож на вареную курицу, с которой объели мясо, потому что раскурочили его до скелетообразного состояния, отвинтив все, что было можно… И ничего.

Рябинин подошел ко мне. Полушепотом я сообщил:

— Сварочных швов не видно.

— И правильно.

— Почему же?

— Они или закрашены, или затерты.

Рябинин вернулся на свое место, под стопятидесятисвечовую лампу, рядом с Кирой, сидевшей отрешенно — в понятых было больше жизни. Я, в сущности, помогал эксперту-автомеханику, подавая да принимая.

Меня удивлял следователь, который должен бы наблюдать за действиями эксперта. Картина складывалась такая: я смотрел на руки эксперта, эксперт смотрел на детали, понятые смотрели на нас с экспертом. И лишь Рябинин не спускал глаз с лица Тайкиной. Нашел время изучать психическое состояние подозреваемой…

Эксперт оказался дотошным до туповатости, которую следователь, похоже, одобрял. Обшивку салона мы сдирали при первом осмотре — он снял ее вторично. Можно ли спрятать деньги в выхлопной трубе? Эксперт чуть ли не продул ее. А бензобак? Он запустил туда световод и осмотрел изнутри, как желудок больного.

Кира сидела на раскладном стуле, словно равнодушный божок. На ее лице было прямо-таки написано: искали ребята, где лежат деньжата. Дурак ищет, где в поле ветер свищет. А Рябинин продолжал изучать психологию по ее лицу.

Сколько прошло? Часа два с лишком. Обыск утратил первоначальный напор и уверенность. Мы ковырялись в деталях уже на каком-то автомате.

Я в который раз полез в багажник, где ничего, кроме домкрата, запаски и пустой канистры, не было. Да еще бухточки троса. Я вертел их с рассеянностью человека, потерявшего интерес к жизни. Десятилитровая канистра…

— Стоп! — крикнул Рябинин голосом, которого я в нем не подозревал.

Не знаю, что он увидел в Кирином лице, но следователь сорвался с ящика, подбежал ко мне и выхватил канистру. Пустую, внутри проверенную экспертом. Рябинин вертел-крутил ее и даже нюхал. Наконец заключил, жмурясь от удовольствия:

— Давненько в ней не бывало бензина.

— Ну и что?

— И десять литров в нее не войдет.

— А сколько? — глуповато спросил я.

— Девять. Граждане понятые, прошу подойти…

На нижней части канистры облупилась краска. В рябининскую лупу проглядывался бисерный шов, затертый этой самой желтовато-бурой краской. Очевидно, что дно канистры было отрезано и вновь приварено. Все знают про двойное дно в чемодане, но никто не слыхал про двойное дно в канистре. А дальше, как говорится, дело техники…

Доллары были упакованы в жаропрочную материю.

Опущу дальнейшие процессуальные подробности как неинтересные. Скажу о главном: именно тогда я понял, как говорит Мишка Тюнин, высший кайф от нашей работы. И он оказался не в раскрытии преступления, не в захвате преступника, не в поощрении приказом с вручением денежной премии…

Он, высший кайф, в благодарности потерпевших. Когда в прокуратуре Анне Кимовне Зятьковой вернули деньги, она поцеловала меня в щеку.

Любая криминальная история кончается арестом преступника, но моя не кончилась, потому что пишу я не детектив. Это лишь вступление к другой короткой истории, для меня более важной.