Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 62)

Алексей потихоньку вышел из класса. Ему нужно было побыть одному.

Он спустился на первый этаж, прошел мимо раздевалки и вышел на школьное крыльцо. Двор был пуст, только дворник лениво сметал первые осенние листья.

Солнце припекало совсем по-летнему. Алексей сел на ступеньку, глубоко вдыхая свежий утренний воздух..

Где-то там, за забором, был огромный Советский Союз с его Госпланом, министерствами, очередями за колбасой и железным занавесом. Там были Седых с его страхом ответственности и Петров с его холодным взглядом. Там были интриги, отчеты и бесконечная бюрократия.

Но здесь, за его спиной, в кабинете на втором этаже, десять маленьких белых курсоров пробивали дыру в этом занавесе.

Алексей закрыл глаза и подставил лицо солнцу.

Он знал, что впереди еще сотни проблем. Что завтра приедет комиссия Белова, что будут проверки, доносы Седых и попытки закрыть проект. Что комплектующих не будет хватать, а заводы будут гнать брак.

Но первый звонок уже прозвучал. И этот звук нельзя было отменить.

— С первым сентября тебя, Леха, — прошептал он самому себе. — Добро пожаловать в цифровую эру.

Он просидел так минут десять, пока дверь за спиной не скрипнула. Вышла Анна. Она была в легком платье, с блокнотом в руках. Она не пошла на занятие, она ждала здесь.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом. — Включились?

— Все десять, — ответил Алексей, не открывая глаз.

— Ты выглядишь так, будто только что разгрузил эшелон с углем.

— Примерно так я себя и чувствую. Только вместо угля были битые пиксели и сгоревшие транзисторы.

Анна рассмеялась и легонько коснулась его плеча.

— Знаешь, я сейчас заглянула в щелку двери. Они там сидят такие… серьезные. Словно они не в школе, а в центре управления полетами. Ты понимаешь, что ты с ними сделал?

— Я просто дал им инструмент, Аня.

— Нет, — она покачала головой. — Ты дал им будущее. А это гораздо опаснее. И прекраснее.

Алексей открыл глаза и посмотрел на неё. В её взгляде было то самое восхищение, которое он видел у детей в классе. И в этот момент он понял, что всё было не зря. И Калужская пыль, и Александровские трубки, и «болгарочный» вандализм Валеры.

История свершилась. Глава была закрыта. Но книга только начиналась.

Глава 34. Банкет: Кефир и пряники

Вечер опустился на территорию НИИ «Электронмаш» синим бархатным куполом. В лаборатории КБ-3 было непривычно, даже пугающе тихо. Исчез гул пятидесяти трансформаторов, перестал щелкать сотнями герконов воздух, выветрился едкий запах горелой канифоли, уступив место запаху старой пыли и остывающего асфальта, который втягивал внутрь старенький вентилятор в форточке.

Комната казалась огромной и пустой. Вдоль стен, где еще утром громоздились штабеля серых коробок со «Сферами», теперь сияли проплешины чистого линолеума, окруженные залежами металлической стружки и обрезками проводов. Это было похоже на поле битвы, с которого вывезли раненых и трофеи, оставив только уставших победителей.

Алексей Морозов сидел на краю своего стола, болтая ногой. Он смотрел на команду и ловил себя на мысли, что впервые за месяц видит их лица, а не маски, искаженные усталостью, гневом или отчаянием.

— Ну что, товарищи заговорщики, — нарушил тишину Валера. Он сидел верхом на стуле, положив подбородок на спинку. Его руки, обычно черные от машинного масла и металлической пыли, сегодня были неестественно, до красноты отмыты хозяйственным мылом. — Живы будем — не помрем?

В центре комнаты, сдвинув два стола, они соорудили импровизированный банкетный зал. Вместо скатерти постелили обратную, чистую сторону неудачных чертежей клавиатуры (Липатов сначала дернулся было защищать документацию, но потом махнул рукой).

На бумаге, среди карандашных набросков и пятен от кофе, возвышался трофей.

Это была коробка с тортом «Полёт». Безе с орехами, крошащееся от одного взгляда, приторно-сладкое, дефицитное чудо советской кулинарии.

— Я-то, грешным делом, настраивался на кефир с пряниками, — Громов с вожделением принюхался к коробке, — а тут, товарищи, настоящий «Полёт». Жизнь-то, кажется, налаживается.

Рядом, как снаряд главного калибра, стояла бутылка «Советского шампанского». Полусладкое. На этикетке золотом горели медали, полученные винзаводом в какие-то незапамятные времена.

— От Виктора Петровича, — с кривой усмешкой пояснил Громов, кивнув на бутылку. — Лично секретарша занесла. Сказала: «За успешное начало учебного года и отсутствие звонков из Горкома».

— Отсутствие звонков — это нынче валюта, — хмыкнул Алексей. — Открывай, Жень.

Громов подошёл к бутылке с видом сапёра, обезвреживающего мину. Штопора, разумеется, в лаборатории не водилось. Зато водился полный набор инструментальной стали.

— Технический спирт мы пили, тормозную жидкость… не пили, но видели, кто пил, — бормотал программист, сдирая фольгу кусачками-бокорезами. — А вот шампанское в КБ — это, знаете ли, буржуазное разложение.

Он ловко поддел проволочную уздечку мюзле отверткой. Хлопок получился негромким, интеллигентным. Дымок вырвался из горлышка и тут же был подхвачен тягой вентиляции.

Разливали в то, что нашли. Алексею достался граненый стакан в подстаканнике, Любе — чистая химическая мензурка с рисками объема, Валере — его личная эмалированная кружка со сколом, Громов взял себе стаканчик из-под сметаны, который неизвестно сколько жил на подоконнике.

Наташа и Олег делили одну чайную чашку на двоих, передавая её друг другу, как трубку мира. Пашка Кузьмин, самый младший, скромно притулился с банкой из-под майонеза.

— Ну, — Алексей поднял свой стакан. Подстаканник звякнул, ударившись о пуговицу манжеты. — Давайте без пафоса. За то, что мы не сели. Ни в лужу, ни… в другие места.

— За физику, — тихо добавил Липатов. Он стоял у окна, держа в руке чашку с отбитой ручкой. Пиджак его висел на спинке стула, галстук был ослаблен на два сантиметра — неслыханная вольность для Сергея Дмитриевича. — И за сопромат. Который выдержал то, что мы сделали с корпусами.

— За дырки! — рявкнул Левша, чокаясь кружкой с мензуркой Любы так, что стекло жалобно дзынькнуло. — За сорок, мать их, дырок в каждой крышке!

Они выпили. Теплое, шипучее вино ударило в голову почти мгновенно — сказывались бессонные ночи и пустые желудки.

Затем настал черед «Полёта». Резать его ножом было бесполезно — безе взрывалось крошками, разлетаясь по всему «столу». Поэтому торт просто ломали руками, передавая куски, похожие на обломки айсберга, испачканные кремом.

Алексей откусил кусок приторно-сладкого безе. Сахар скрипнул на зубах. Вкус детства, вкус праздника, вкус победы.

— А помните, — вдруг сказала Люба, слизывая крем с пальца и тут же смущаясь этого жеста, — как вы рассказывали про ту ночь в Калуге? Как вы с Пашкой герконы проверяли?

Она посмотрела на Пашку. Тот покраснел, чуть не поперхнувшись куском торта.

— Я думал, Липатов меня убьет тогда, — признался Пашка, прожевав. — Когда я коробку перевернул.

Сергей Дмитриевич, который в этот момент протирал очки краем рубашки, замер. На его лице, обычно напоминающем гипсовую маску скорби по несовершенству мира, вдруг проступило что-то живое. Уголки губ дрогнули.

— Я хотел, Паша, — серьезно сказал Липатов. Голос его звучал ровно, как дикторский текст. — Я уже прикидывал, как оформить акт списания стажера. Пункт три, параграф восемь: «Утилизация вследствие производственной необходимости». Но потом вспомнил, что у нас нет формы для списания биологических объектов. Пришлось оставить тебя в живых.

В лаборатории повисла секунда тишины, а потом грянул хохот. Смеялся Громов, запрокинув голову и чуть не падая со стула. Смеялся Левша, хлопая себя по коленям. Даже Олег, обычно сдержанный, фыркнул в чашку, обдав Наташу брызгами шампанского.

Липатов улыбался. По-настоящему. Мелкой сеткой морщинок вокруг глаз, расслабленными плечами. Это было сродни тому, как если бы заговорил памятник Дзержинскому на площади.

— А лезвие? — подхватила Наташа, вытирая слезы смеха. Она сидела рядом с Олегом, и Алексей заметил, как рука Олега, лежащая на столе, накрыла её ладонь. Не властно, а бережно. И Наташа не убрала свою. — Сергей Дмитриевич, вы же преступник! Рецидивист! Как вы виртуозно шестерку на пятерку переправили в паспорте двадцать седьмого номера!

— Это была не подделка, — парировал Липатов, надевая очки и возвращая себе крупицу важности. — Это была… каллиграфическая коррекция реальности. Документ должен соответствовать истине. Если истина — это пятерка, а штамп ошибочно выбил шестерку, значит, виноват штамп, а не мы. Я просто восстановил мировую гармонию лезвием «Спутник».

— Гармония лезвием «Спутник», — повторил Алексей, глядя на пузырьки в стакане. — Хорошее название для мемуаров.

Он смотрел на них и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная в тугой узел еще в марте, когда в этих пустых стенах только начиналась их безумная гонка.

Они сидели в мягком полумраке лаборатории — измотанные, но преображенные этим финальным рывком, со следами праздничного крема на рукавах. Липатов, хранитель идеального порядка, для которого истина всегда была острее лезвия «Спутник». Громов, скептик с горящими глазами, верящий в логику чистого кода больше, чем в любые лозунги. Валера, чей суровый талант заставил грубую сталь и своенравный пластик подчиниться воле созидателя. Тихая Люба, в чьей внешней хрупкости скрывалась воля прочнее любого металлического каркаса. Олег и Наташа, чье безмолвное единство стало надежнее любой заводской пайки. И Пашка — будущее этой комнаты, уже примеряющее на себя их общую судьбу.