Станислав Левченко – Против течения. Десять лет в КГБ (страница 36)

Самолет мы покинули последними. Как раз перед нами вышли несколько американских бизнесменов, тоже прилетевших из Токио. Когда мы подходили к стойке таможенного досмотра, я заметил, что некоторые из них задержались, оживленно о чем-то беседуя, другие подошли к газетному киоску, а двое направились к телефонным будкам. Когда мы вышли в зал ожидания, навстречу нам поднялся какой-то человек. Подойдя поближе, он спросил: „Роберт? Левченко?” Роберт показал свое служебное удостоверение. Встречавший нас человек в ответ предъявил свое, и только после этого сказал: „Меня зовут Мэк. Я рад, что мне выпала честь приветствовать вас, мистер Левченко, в Соединенных Штатах Америки”.

Мэк был правительственным чиновником. Меня с самого начала поразили свобода его поведения и дружеская улыбка. С первой же минуты нашего знакомста он был воплощенное внимание и забота.

— Нам надо заполнять какие-нибудь бумаги? — спросил Роберт, кивнув в сторону стойки таможенного досмотра.

— В этом нет никакой необходимости. Давайте поспешим в отель. Мистер Левченко выглядит совершенно измотанным.

— Стан, — подсказал я ему. — Так зовет меня Роберт — Стан.

Я поразился, насколько быстро нас доставили в отель в центре Лос-Анджелеса. Роберт и Мэк поднялись в мою комнату, чтобы удостовериться, все ли там в порядке, удобно ли мне?

— Стаи, вы можете делать все что хотите. Можете заказать себе обед в номер, можете попросить принести что-нибудь выпить. Примите хороший душ. Отоспитесь. Погуляйте. Короче, делайте что угодно, сами распоряжайтесь своим временем и привыкайте к здешней жизни, — Мэк улыбнулся и шутливо отсалютовал мне. — Если что-то вам понадобится, позвоните Роберту или мне.

— Если речь идет о ближайших нескольких часах, то звоните Мэку. А я, — сказал Роберт, сладко зевнув и потянувшись, — иду „то хит тзе сэк”.

— Куда он собирается? — спросил я Мэка.

— В постель, — пояснил мне Мэк. — Это слэнг.

— Ага, — кивнул я. — Тогда я тоже намерен „то хит тзе сэк".

Они рассмеялись.

— Ну. что ж, похоже, что с тобой будет все в порядке! — сказал Роберт.

И они разошлись по своим комнатам. Впервые чуть ли не за три дня я оказался один. Я заказал по телефону ленч и в ожидании его принял теплый душ. Во время еды я то и дело вставал из-за стола, чтобы просто пройтись по комнате или выглянуть в окно — поглазеть на всемирно известный город. Наконец я выставил поднос за дверь, повесил на ее ручку табличку с просьбой „Не беспокоить” и рухнул на кровать. Вряд ли я даже успел удобно улечься, в ту же минуту я уснул мертвецким сном.

Вдруг я проснулся в холодном поту, таком обильном, что даже простыни прилипли к телу. И только вспомнив, что я в США, в Лос-Анджелесе, в шикарном отеле, я пришел в себя. Голова раскалывалась от глухой, пульсирующей боли. Я решил прогуляться, подышать свежим воздухом и вообще подразмяться. Мне было сказано, что я могу делать что угодно, однако, выйдя из отеля, я не мог отделаться от ощущения, что за мной следят. Инстинктивно я стал проверять, так ли это, и минут через десять убедился, что никакого хвоста за мной нет. Тут мной овладело веселье. Мне хотелось петь и танцевать, мне хотелось забраться куда-нибудь повыше и оттуда прокричать на весь свет: „Я действительно свободен!”

Все это время никому до меня не было дела. Я купил кое что из белья, зубную щетку и всякие другие туалетные принадлежности, готовясь к предстоящей поездке в Вашингтон. Во всех магазинах продавцы встречают тебя с улыбкой, норовят всячески помочь, а на прощание непременно желают „хорошего дня”. Такого выражения я раньше никогда не слышал. Еще толком не придя в себя после выпавших на мою долю испытаний, я смотрел на всех этих таких занятых, но в то же время таких счастливых, улыбающихся людей словно бы из клетки зоопарка — изнутри наружу.

Роберт и Мэк сказали мне, в каких номерах они остановились — на случай, если я захочу с ними пообщаться. Вообще же они не надоедали мне и ничего от меня не требовали. Мы вместе поужинали, но болтали за столом о всяких пустяках. Я думаю, они понимали, что мне необходимо какое-то время, чтобы вполне прийти в себя. Так или иначе, ни тот ни другой не задавали мне никаких хитроумных вопросов. Когда я в тот вечер отправился спать, на душе было спокойно, я чувствовал себя легко и спал долго и без тревог.

Утром 27 октября мы с Робертом вылетели в Вашингтон и приземлились в аэропорту Даллас. Там нас встретили трое и отвезли в огромный жилой комплекс, расположенный в Виргинии, откуда было легко добраться до центра Вашингтона. Меня поселили в отлично обставленной трехкомнатной квартире, и мне было сказано, что я могу располагаться здесь как дома. Потом нас с Робертом проинформировали о планах на ближайшие дни.

Роберт должен был пробыть в Вашингтоне еще дня три-четыре по каким-то своим делам и для того, чтобы убедиться, что мои дела идут нормально. Двое из встретивших нас в аэропорту молодых людей, собирались поселиться вместе со мной в той же квартире, а третий был чем-то вроде моего курьера.

— Это ваша квартира, — сказал один из них. Это сообщение очень меня удивило. — Она снята правительством США специально для вас — на тот период, пока вы адаптируетесь к новой жизни…

Другой служащий, назвавшийся Джоном, сказал:

— Мы с Джеффом какое-то время будем жить тут же, но мы не хотим, чтобы вы думали, что это для того, чтобы не спускать с вас глаз или вообще как-то вас контролировать.

Мне они оба нравились. Джону было лет тридцать пять, он был остроумен и интеллигентен. Джеффу было около пятидесяти пяти, у него было отличное чувство юмора, — может быть, немножко слишком сдержанное, чтобы быть очевидным.

— Мы тут только ради одного — ради вашей личной безопасности, — сказал Джефф. — Так что рассматривайте нас как людей из Службы друзей-телохранителей.

— Есть у нас подозрение, что КГБ будет землю носом рыть, вынюхивая, где именно вы находитесь, — сказал Джон.

— Ян! — воскликнул Джефф и, подражая Гарри Куперу, подтянул брюки. — И кое-кто из их ребят большие в этом спецы.

Когда Роберт несколько дней спустя собрался назад в Японию, я не ожидал, что мне будет так непросто прощаться с ним. За эти несколько дней мы в самом деле подружились и. что меня особенно удивило, я испытывал чувство зависимости от него. Позже Джефф и Джон растолковали мне, что это чувство в таких обстоятельствах вполне естественно. Когда человек бросает все, к чему привык, и оказывается в другой стране и в другой жизни, он на какое-то время становится как бы без царя в голове, и тот, кто покровительствует ему в такие дни, очень быстро превращается для него в существо, без которого трудно обойтись.

В течение первых нескольких дней я редко решался покидать свою квартиру. Я отдыхал, ел, отсыпался, и день ото дня все более набирался сил. Я был словно больной, приходящий в себя после долгой лихорадки. Джефф, Джон и я часами болтали о всякой всячине, и они старались дать мне как можно более детальное представление о жизни в Америке. Мне это было интересно. Я спрашивал их обо всем: о социальном страховании, о том, как делать покупки и т. д. и т. п.

Мои компаньоны оказались людьми дружелюбными, легкими в общении. За годы работы в разведке у меня выработалось некое шестое чувство на людей. Пообщавшись с человеком несколько часов, я мог сказать, искренен он или нет. И Джефф и Джон были искренние, заботливые люди. После того как я начал понемногу обретать былую энергию, мы с Джеффом порой отправлялись погулять — чего-нибудь выпить или заглянуть в кино. Иногда мы ездили в Вашингтон — в театр. Постепенно мы подружились, и по мере того как я шаг за шагом, по выражению Джона, возвращался к жизни, меня начала посещать мысль, что процесс открытия Америки не так уж и болезнен, как я сперва опасался. Все было для меня в новинку, и все было интересным: универсальные магазины, супермаркеты, поток машин на улицах, — все, все. По выходным мы шатались по разным паркам и даже бывали в зоопарке.

— Наш зоопарк — гвоздь сезона, — сказал мне Джон. — Люди съезжаются сюда со всего мира, чтобы поглазеть на китайских панд и побиться об заклад насчет того, беременна Линг-Линг или нет.

Они были прелестны, эти гигантские панды, похожие на туго набитые ватой игрушки. Но более всего мне нравилось наблюдать за посетителями. Я глаз не спускал с заливающихся смехом, счастливых детишек да и с их родителей, которым в зоопарке было не менее весело, чем их чадам. Думаю, первое свое впечатление об американской семье я получил именно во время тех посещений зоопарка.

По воскресеньям Джефф и Джон брали меня в ту или другую церковь в Вашингтоне. Я бывал на службах и в протестантских храмах, и в католических, был в национальном кафедральном соборе и в греческой православной церкви. И прихожане во всех этих храмах напоминали мне тех, кого мне случалось видеть в православных церквях в Москве. Когда они молились, лица их светились счастьем, а когда они покидали храм после службы, было видно, что в душе их царит мир и покой.

Но в конце концов пришло время, когда мне надо было определить свою позицию в связи с моим статусом политического беженца. Конечно же, я понимал, что в обмен за предоставление убежища в США и ради того, чтобы добиться доверия к себе, мне надо будет пройти через процедуру подробнейшего опроса. Мне придется честно ответить на все вопросы о моей жизни, служебной карьере и причинах, подвигших меня к бегству. Я был готов ответить на такого рода вопросы, если они не будут выходить за некие рамки. В первый же день по прибытии в Виргинию я вполне определенно очертил границы этих рамок правительственному чиновнику — тому, который сказал, что будет при мне вроде курьера: