Станислав Левченко – Против течения. Десять лет в КГБ (страница 35)
Все еще продолжая быть вежливым, он ответил:
— Я прошу прощения за причиненное вам неудобство, но, если вы хотите покинуть Японию, вам придется с нами побеседовать. Кто вы такой?
— Вам это известно.
— Чем вы занимаетесь?
— И это вы тоже знаете. Я — журналист, корреспондент советского журнала „Новое время”.
— Вы сотрудник КГБ? — требовательно спросил он.
— Я журналист. И я отправляюсь в Соединенные Штаты с разрешения американского правительства. А по вашей вине я опоздал на свой самолет. Он уже взлетел.
— Прошу прощения, но в конце концов ничего ужасного в этом нет. Вы сидите в шикарном зале ожидания, кругом всяческий комфорт… И этот самолет не последний сегодня. Итак, продолжим… Кто вы такой?
Так вот мы беседовали. Он снова и снова задавал все те же вопросы. Между тем улетел первый самолет, улетел и второй — шел третий час этой пытки. Наконец, я взорвался.
— Я настаиваю — или освободите меня или арестуйте?
— Об аресте в вашем случае и речи нет, — заверили меня. — Но у нас есть консульское соглашение с Советским Союзом. И мы намерены соблюдать его, дабы не вызвать недовольство Москвы. Мы обязаны известить советское консульство и дать его представителю возможность встретиться и побеседовать с вами, прежде чем сможем позволить вам покинуть Японию.
Пока мы так препирались, в зале ожидания скапливалось все больше народу. Я распознал нескольких американских бизнесменов, дожидавшихся своего самолета в США. И хотя мы разместились в более или менее изолированном углу зала, число пассажиров поблизости от нас все росло, так что они могли слышать наши голоса. Особенно близко к нам расположился один маленького роста японец — до него доносилось каждое наше слово, но, как и положено хорошо воспитанному человеку, он делал вид, что ничего не слышит. Я снова повернулся к допрашивавшему меня офицеру.
— Очень интересно, — сказал я предельно саркастически. — Я и понятия не имел, что в обязанности полиции входит забота о том, как бы не вызвать недовольство Москвы. А я-то думал, что проблемами такого рода занимается министерство иностранных дел.
Он покраснел и парировал довольно глуповато:
— Представители министерства на пути сюда.
— Ну, значит, теперь еще и они, чтоб им провалиться, начнут задавать всякие вопросы… А сейчас, извините, мне надо в туалет.
Вслед за мной направились четверо или пятеро японцев. „Какого черта? Мне там помощь не нужна — уж помочиться то я сумею и сам!" Тем не менее они от меня не отставали. Когда я был в туалете, туда вошел Роберт. Он кипел негодованием.
— Наше посольство сейчас как раз звонит заместителю министра иностранных дел Японии, — прошептал он мне. — Вы держитесь молодцом. Не поддавайтесь?
Потом я решил учинить моим стражам одну гадость. Зная, что во время исполнения служебных обязанностей им пить нельзя, я заказал себе шампанского и принялся демонстративно смаковать каждый глоток холодного, как лед, напитка. На самом же деле я решительно ничего не чувствовал — шампанское ли это было, чай ли спитой… Не буду скрывать: с каждой минутой меня все более и более одолевал страх.
Когда мы вернулись в зал ожидания, там уже была группа сотрудников японского министерства иностранных дел, и я почувствовал, что офицер, ведший допрос, явно вздохнул с облегчением.
— Ну вот, — сказал он, когда к нам подошел представитель министерства, — теперь вас будут допрашивать на законном основании, так что возражать вам не придется.
„Да ну? — подумал я. — Еще как буду возражать”.
И вот начались те же вопросы.
— Кто вы такой?
— Я уже говорил об этом. Вы можете меня спрашивать, пока я не посинею, но ответы мои будут теми же. Когда вы спросите что-нибудь новенькое, я, может, отвечу вам, а в эту игру я больше не играю.
— Вы не в том положении, чтобы говорить нам, что нам надлежит делать. Вы в нашей стране, а не в своей, так что не надо навязывать нам своих правил. — Он явно решил вести себя со мной грубо.
— Я всегда восхищался в Японии тем, что тут есть закон. А то, что вы делаете сейчас, незаконно, насколько я понимаю. Те, что допрашивали меня до вас, вели себя по крайней мере вежливо, чего я не могу сказать о вас.
В этот момент к нам подошла служащая авиакомпании „Пан Америкен” и, обратившись к моему мучителю по имени, сказала:
— Извините, сэр, но вас просят к телефону. Вы можете говорить прямо отсюда, — и она подсоединила переносной телефон к розетке на кресле.
Если бы мне понадобилось описать одним словом, как он направился к телефону, я бы сказал, что он промаршировал. Я не спускал с него глаз во время этого разговора, но не мог угадать ни того, кто ему звонил, ни того, что ему было сказано. Однако было очевидно, что сей бравый служащий министерства иностранных дел был унижен и огорчен услышанным по телефону. Закончив разговор, он пробормотал что-то стоявшему рядом помощнику и подошел ко мне.
— Можете идти, — почти пролаял он. — Вы свободны.
— Большое спасибо, — миролюбиво ответил я.
Окруженные двумя десятками японских полицейских мы с Робертом прошествовали через здание аэропорта, вышли на взлетное поле и по бетонке дошли до уже готового к отлету Боинга-747. Когда мы выходили из зала ожидания, американцы, которые крутились там последние четыре, а то и пять часов, казалось, вдруг решили, что им вовсе не надо никуда лететь — большая часть их просто ушла, а некоторые незаметно присоединились к толпе окружавших нас с Робертом японцев.
Поднимаясь по приставной лестнице в самолет, я был вне себя от радости. Я направлялся в новую страну, и все, что у меня было, это костюм на мне, какое-то количество иен, равное примерно 30 долларам, да стодолларовая бумажка, которую один из американцев, пробившись через толпу японцев, сунул мне в руку. „Это на счастье, — сказал он мне. — Вы смелый человек, Стас. Удачи вам и да благословит вас Господь”.
Пока мы шли по бетонке и подымались по лестнице в самолет, один полицейский офицер то и дело взывал ко мне:
— Пожалуйста, сэр, скажите, кто из офицеров КГБ возглавляет работу против Японии? Пожалуйста… Прежде, чем вы улетите… Кого нам следует больше всего опасаться?
Только когда мы уже были в самолете, в полной безопасности, я, прежде чем дверь самолета закрылась, высунулся наружу и окликнул того офицера:
— Эй, вы хотите знать, кто опаснее всего для Японии?.. Сукин сын Владимир Пронников?
Самолет уже тронулся, а полицейский все бежал за ним, крича:
— Спасибо, спасибо…
Я взглянул на Роберта:
— А ведь чуть-чуть все не сорвалось.
— Да, чуть-чуть… — ответил он. Потом, дружески ухмыльнувшись, прибавил: — Но так или иначе, вы теперь „хоум фри”?
Это выражение из американского сленга — первое из множества подобных выражений, которые мне предстояло усвоить. Но для меня это выражение — больше чем сленг или коллоквиализм. Я узнал, что слова эти („хоум” — дом, и „фри” — свободный) из детской игры в прятки. Когда один из прячущихся, ускользнув от преследователя, успевает добежать до своего убежища, он — спасен, он „дома” и он „свободен”.
Как точно это выражение подходило ко мне. Еще шаг-другой, и я, Станислав Левченко, бывший офицер КГБ, обрету наконец „хоум фри”.
Глава восьмая
КОНЕЦ ПУТИ
СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, 1979-1981
Я не собираюсь описывать, до какой степени я был вымотан, когда самолет наконец приземлился в Калифорнии. От стресса и недосыпа я был на грани полного изнеможения. Итак, это случилось 26 октября 1979 года.
По местному времени был почти полдень, точнее, двадцать пять минут двенадцатого. Прошли почти сутки с момента, как правительство США, проявив незаурядную оперативность, предоставило мне политическое убежище и я распрощался с Японией. Я практически совсем не спал последние двое суток. Мне удалось лишь слегка вздремнуть в том токийском особняке, да отключиться на несколько минут в самолете. Когда я вышел из самолета, у меня кружилась голова, подкатывала тошнота, я плохо ориентировался в пространстве и в голове моей была полная неразбериха. Слишком уж многое свалилось на меня сразу, через слишком многие испытания пришлось пройти.
Но, несмотря на головокружения и охватившее меня чувство нереальности, я был в приподнятом состоянии духа. Наконец-то я был свободен. Эта мысль буквально опьяняла меня. И все же опасения не оставляли меня. Как примет меня эта страна? Будут ли мне доверять? Сумею ли я приспособиться к новой жизни в незнакомом мне обществе? Я был возбужден и счастлив — но в то же время и испуган. Однако усталость буквально валила меня с ног. Я хотел растянуться на постели и спать, спать бесконечно.