Станислав Левченко – Против течения. Десять лет в КГБ (страница 23)

Более сложными оказались мои отношения с одним из ветеранов японской журналистики, работавшим в популярной газете „Иомиури”. Меня познакомил с ним один офицер КГБ, и с самого начала он мне пришелся по душе. Наши вкусы совпадали: мы любили те же рестораны, тот же тип блюд, ту же школу японской живописи. Даже отношение к жизни у нас было сходным. Так что чуть ли не во всем мы отлично подходили друг другу.

Ему было за сорок, и его эрудиция была замечательной — никто другой из моих японских знакомых не мог с такой полнотой объяснить мне все, что меня интересовало относительно культуры Японии. Я то и дело расспрашивал его об истории японской литературы, и ответы его всегда были очень подробны. Он был само терпение и такт. Когда я спрашивал его о тех или иных особенностях японской жизни (к примеру, о кошмарно сложной юридической системе), он продолжал свои разъяснения, пока не убеждался, что я действительно понял что к чему. Нас можно было бы считать настоящими друзьями, если бы, вернувшись в резидентуру, я не был обязан писать подробные рапорты обо всем, что мы с ним обсуждали.

Я должен был сообщать о его финансовой ситуации, о том, что он любит и что нет, о том, не заказывает ли он одежду у дорогого портного, о его отношениях с начальством и подчиненными и о том, какого рода решения он уполномочен принимать самостоятельно. Заместитель резидента Пронников и сам резидент Ерохин подробно разбирали мои рапорты и составляли рекомендации, как мне упрочить дружеские отношения с этим журналистом и в конце концов склонить его к агентурной работе.

Когда я задумывался над тем, во что я превратился, над тем, чем я занимался, я понимал, что день ото дня лицемерие все глубже въедается в меня. Циничным лицемерием — этим клеймом советской системы — были отмечены и моя работа, и я сам. Порой, в абсурдном порыве защитить своего друга от моих же собственных маневров, я не упоминал в рапорте те или иные сведения, которые, как я знал, КГБ сочтет полезными для себя. Двойственность эта была для меня пыткой. Я страстно желал иметь друга в Японии, но, работая на КГБ, я был лишен этой возможности.

Когда в конце концов я сумел завербовать его, и он стал еще одним винтиком в машине КГБ, мной овладело отвращение — словно я вывалялся в грязи. По ночам сон не приходил ко мне и наваливалась депрессия. Я чувствовал себя, вероятно, так же, как чувствует себя тюремщик, посадивший за решетку человека, который, он знает, ни в чем не виновен. Конечно, умом я понимал, что моего друга трудно считать вполне невиновным: он сознательно сотрудничал с Советами и получал плату за это. И все-таки именно я склонил его к этому — склонил человека, который мог бы быть моим другом. Вот что причиняло мне боль.

Недавно кто-то спросил меня, в чем, в сущности, смысл моей былой профессии. Я ответил: „Это вторая из древнейших в мире профессий. И она сильно отличается от первой. Первая древнейшая профессия совращает тело, вторая — душу”.

Мои попытки завербовать другого известного журналиста, одного из редакторов „Токио Симбун”, завершились полным провалом. К установлению дружеских отношений с Феликсом (он получил это имя в качестве кодового), я приступил обычным образом — во время ленча или за выпивкой заводил с ним разговор на интересовавшие обоих нас темы. С Феликсом меня познакомил полковник КГБ Геннадий Евстафьев, накануне получения им другого задания.

Мы с Феликсом обсуждали различные тревожные события местного и международного характера, говорили о прочитанных книгах. И, конечно, я потом писал рапорты о наших встречах. И рапорты эти изучались не только в токийской резидентуре, но и в штаб-квартире КГБ в Москве.

Наконец, когда наша дружба вполне окрепла, пришло время посмотреть, не согласится ли Феликс сотрудничать с нами. Как-то во время очередного ленча я сказал ему, что „Новое время" выпускает бюллетень, предназначенный для узкого круга, — он, дескать, рассылается только членам Политбюро.

— Было бы отлично, — сказал я, — если бы вы писали статьи для этого бюллетеня. Конечно, анонимно, — добавил я. — Это было бы очень важно, особенно если в этих статьях будет информация о каких-то ожидаемых шагах японского правительства на международной арене.

— Нет, — сказал он решительно. — Прошу прощения, но я не намерен сотрудничать с иностранной державой. — И, к моему удивлению, прибавил: — Я опечален, Левченко-сан, тем, что вам приходится работать на разведку. Вы — хороший журналист. Мне очень вас жаль.

Хотя он был вежлив, та встреча в кафе токийского отеля „Пасифик” была последней нашей дружеской встречей. Время от времени мне случалось видеть его на всяких приемах для журналистов, но он делал вид, что просто не замечает меня. Он был из числа тех многих хороших людей, которых, живя в Японии, я научился любить и уважать. И я до сих пор жалею, что у нас не было возможностей для нормального общения — общения двух обычных людей, общения, из которого вырастает дружба.

Нельзя сказать, что каждый мой оперативный шаг завершался успехом. К примеру, один из тех, кого я пытался завербовать (известный журналист, в то время работавший внештатником), знал, что я — офицер КГБ. Более того, он гордился этим знанием. Подобно человеку, всю жизнь мечтающему стать пожарником и потому отирающемуся возле пожарного депо, чтобы хоть вчуже вкусить всяческих треволнений, он „выискивал шпионов” Он „работал” без устали, то и дело поставляя мне информацию, явно почерпнутую из утренних газет. Когда я указывал ему, что этого недостаточно, он фабриковал сенсационные небылицы о том или ином выдающемся политическом деятеле. Как-то раз он, к примеру, заявил, что член парламента Токума Уцуномия и известный религиозный деятель Дайсаку Икеда — американские агенты. По его словам, Икеда вскоре после поездки в Советский Союз, где он встречался с председателем Совета министров Косыгиным, "передал все секреты, обсуждавшиеся на этой встрече, одному американцу”.

— А почему бы и нет? — спросил я. — Что уж там такого секретного было? В конце концов, Косыгин — известная фигура, и люди любят упоминать о знакомстве с такими людьми.

— Ну, как вам сказать, — вяло возразил он. — Я уверен, что Косыгин не хотел бы, чтобы об этой встрече кто-то рассказывал. — И тут же, без остановки, посвятил меня в другой, не менее фантастический „секрет”, сказав, что Уцуномия — связник между правительствами США и Северной Кореи.

Наконец, я устал от всей этой ерунды. „Если вы мне понадобитесь, я вам позвоню сам”, — сказал я, на этом наши контакты и закончились.

Кодовое имя одного из полезных агентов, которых мне удалось завербовать, было Васин. Любопытны обстоятельства, приведшие к тому, что мы обратили на него внимание. Один из наших офицеров был в контакте с агентом по кличке Рамзес, и однажды этот Рамзес сообщил ему, что знает одного издателя информационного бюллетеня, который был бы превосходным агентом. Мне поручили познакомиться с ним, прозондировать его и, если он окажется подходящим объектом, — постараться его завербовать.

Я позвонил ему, представился как корреспондент „Нового времени”, сказал, что восхищен его бюллетенем и попросил о встрече, дабы получить ответ на ряд довольно путаных проблем, освещавшихся в нем. Несколько дней спустя мы встретились за ленчем. Он произвел на меня положительное впечатление. Ему было лет пятьдесят с небольшим, тонкие черты лица. Прежде чем подойти ко мне, он очень внимательно изучил всех, сидевших в кафетерии пресс-клуба, причем сделал это так незаметно, словно был опытным офицером разведки. Это говорило о том, что он крайне осторожный человек.

Наши следующие встречи были столь дружелюбны, что я быстро пришел к выводу, что Васин не просто созрел для вербовки — он, словно перезревший плод, был готов упасть с дерева прямо в наши руки. Между тем КГБ, как обычно, собирал о нем всякие сведения. И вскоре стало известно, что ряд других советских агентов получают через него различную информацию и считают эту информацию надежной, а его мнения весомыми. Где-то во время четвертой или пятой встречи, когда я начал осторожно вести дело к вербовке, он практически опередил меня, предложив сотрудничество. Вербовка произошла так стремительно, что мой приятель в резидентуре, передавший мне задание по обработке Васина, даже посоветовал не спешить с рапортом об успехе.

„В Москве никогда не поверят, что это могло произойти так быстро, — пояснил он. — Они решат, что ты начал вербовать слишком поспешно, не соблюдая должных мер предосторожности — возможно, даже слишком безрассудно, что ставит под сомнение вопрос о доверии твоему агенту. Не спеши. Потяни малость с этим делом”.

Как мне позже стало известно, Васин был ветераном японской компартии. Так что ничего удивительного, что он с такой готовностью согласился работать на нас. Он был активистом компартии с начала 50-х годов, пока не был исключен из нее за несогласие с ее внешнеполитической линией. И несмотря на это, он по-прежнему оставался в душе коммунистом.

Васин стал поставлять мне интересную информацию о внешнеполитических проблемах японского правительства, о КНР и других важных политических проблемах. Порой он не ждал, пока ему поручат что-то разузнать, а проявлял в поисках разведывательной информации инициативу. Как я и полагал с самого начала, он не нуждался в подробных инструкциях относительно различных мер предосторожности, необходимых при встречах со мной. Основные навыки секретной работы он усвоил еще в те времена, в 50-х годах, когда японская компартия была под запретом, и ничего с тех пор не забыл.