Станислав Ленсу – Узнать, хранить, не умереть (страница 12)

Снегирёв отпустил педаль, машина бесшумно покатилась по разогретому асфальту. Длинные от закатного солнца тени легли на дорогу. Душный и безрадостный вечер накатывал на город.

«Все будет хорошо, все будет!» – убеждал себя Клим Андреевич, думая о начатом деле. Все продумано и просчитано, кроме этой нежданной девицы из медицинской клиники. Она не мелочь – очень близко подошла к нашему человеку. Да и мелочей тоже не должно быть. Пусть девица и ни при чём, пусть она деталь, незначительная мелочь, но в таком деле любая мелочь может всё испортить.

«Тесла» миновала стоящих на выезде охранников. Один из них – помоложе – помахал ему рукой и осклабился.

Осклабился? Охранник, спроси его, ты чего осклабился, даже не поймёт, о нём ли речь. Не поймет, уточнит у собеседника. Ему объяснят, что коннотация слова «осклабился» – широкая улыбка – имеет негативный и даже уничижительный оттенок. Он задумается, с чего бы это? Ведь улыбнулся старику в «Тесле» просто так – симпатичный такой старикан. Только скучный и печальный. Вот и улыбнулся. Почему остальным кажется, что он осклабился? Пожмет плечами и забудет. Охранника звали Чеботарёв, и шел ему уже двадцать шестой год.

Глава VII

У Чеботарёва, конечно, есть имя – Даня, но так повелось, он уже и не помнит, с каких пор, что все звали его по фамилии. Мама называла его Даней, но мамы нет уже два года. Да, вот так. Отца тоже нет. Он оставил маму ещё до Даниного рождения. Короче, Чеботарёв и отец не знали друг друга. Папаша, может, даже не знал о существовании сына. Во всяком случае, Чеботарёв не искал отца, подавил в себе желание его видеть, полагая, что так, вероятно, кем‐то решено за них, что у обоих – Чеботарёва и канувшего в небытие отца – есть единственное, что их роднит, – сиротство.

После смерти мамы, разбирая квитанции на оплату коммунальных счетов – она хранила их, аккуратно скрепляя на канцелярский манер по месяцам, – он обнаружил ветхий листок бумаги, испещренный строками, написанные скользящим ровным почерком. Писала, вероятно, мамина однокурсница. Сообщала, что Кирилл «совсем охренел, о Дане не вспоминает, а связался с какой‐то сектой». В конце письма, вероятно, в утешение, писала маме, что у Кирилла никого нет, что он одинок, сам себя назначил отшельником и уехал на поиски Шамбалы. Письмо было двадцатилетней давности и датировано 15 сентября. «Значит, я Кириллович, – подумал Чеботарёв. – Мама, выходит, записала меня на отчество дедушки – Васильевич. Она ведь тоже Васильевна. Ольга Васильевна». Чеботарёв аккуратно сложил письмо, упрятал его в пластиковый файл и сунул между старыми квитанциями. Между сентябрем и октябрем. «Нет, в общем, разницы, какое отчество, – подумал он, – если я Чеботарёв. Фамилия мамина и деда».

У мамы не сложилось найти другого мужчину – они так и жили вдвоем с сыном до самой её смерти. Она учительствовала, он был, как правило, предоставлен сам себе. К семи годам легко овладел всеми доступными гаджетами, рубился в resident evil с однокашниками, пробовал портированные игры на компьютере, но ценил все же игры на приставке, и в конце концов его отловил Большаков.

Как‐то осенью на уроке физкультуры всех мальчиков, как обычно, выстроили в линейку. Чеботарёв стоял на правом фланге – как все долговязые мальчишки, в строю он был крайним, а в классе сидел за последним столом.

В зал зашел высокий широкоплечий мужик. Это и был Большаков – тренер по водному поло, который ездил по школам и отбирал себе мальчишек. Чеботарёв попался ему на глаза сразу – высокий, с открытым лицом и веселым упрямством в глазах.

С тех самых пор утро перед школой Чеботарёв проводил в бассейне, возвращаясь туда вечером после занятий. Дома появлялся к десяти и тут же валился спать. Так продолжался год. Через год к маме пришел Большаков и уговорил отпустить сына вместе с ним в большой город в академию крупного клуба. Пообещал, даже показал какие‐то документы, что сын будет учиться в хорошей школе, жить в отдельной комнате и главное – ослепительное олимпийское будущее! Мама, всплакнув, согласилась.

Даня уехал. Началась его профессиональная жизнь: тренировки на пределе, турниры, поездки, сборы, короткий недельный отпуск – и снова бассейн. Маму теперь он не видел месяцами, и новой семьей для него стала команда. При этом Большаков не стремился стать отцом для всех. Он был требователен к парням не более, чем к себе, а был он трудоголик и работал на износ. К тому же очень честолюбив. Пацаны в команде были его надеждой, и одновременно они прокладывали дорогу к его мечте – подняться на олимпийский пьедестал. Он не щадил ни себя, ни мальчишек, быстро повзрослевших и возмужавших, но беспрекословно подчиняющихся его воле.

Так ранним морозным утром мать волочит за руку ещё до конца не проснувшуюся девчушку лет пяти. В остекленевших глазах у молодой женщины фанатичный огонь, сжигающий её изнутри и не щадящий никого вокруг. Железной рукой она тащит свое чадо в счастливое спортивное будущее, туда, где Винер, где блеск олимпийского золота, где слава и волшебное сияние признания. А пока ледяной ветер, стужа и сумрачное утро, в котором не разглядеть будущего.

Большаков горел таким же огнём, но был он терпеливее и более расчетлив. Спустя несколько лет он добился своего – его пацаны поехали на Олимпиаду и даже поднялись на пьедестал почета. Но среди них не было Чеботарёва.

Заканчивались дни последнего сбора перед перелетом в олимпийскую деревню. Накануне отъезда раздался звонок, и незнакомый женский голос сообщил, что Чеботарёву следует вернуться в родной город, потому что мама плоха, и что прямо сейчас звонит врач из отделения интенсивной терапии.

– Лучше, чтобы вы приехали. Как я к вам могу обращаться? Чеботарёв? Именно так? Хорошо. Послушайте, Чеботарёв, я очень рекомендую вам приехать. Да, это не терпит.

Они – они команда – улетали одновременно. Почти одновременно, с разницей в час. Его команда и тренер – за границу, а он – в заштатный дальний городок в двух тысячах километрах от Питера. В аэропорту пацаны выстроились у стойки регистрации – высокие, сильные, в одинаковых ярких костюмах, переговаривались, смеялись – обычное возбуждение перед полетом плюс эйфория от предчувствия славы и успеха. Время от времени они ненадолго отвлекались и, кто с сочувствием, кто растерянно, смотрели в его сторону. Жаль Чеботарёва, конечно, жаль. Посочувствовать? Да, конечно! Отличный парень, максимально жаль, но мы‐то летим, и на нас ответственность – мы представляем что‐то там на международной спортивной арене! Пусть без флага, но мы‐то знаем, мы – Россия! Это сто процентов! Такая вот спортивная жизнь! Олимпиада!

Чеботарёв в коричневой заношенной куртке, с дорожной сумкой в руках стоял с Большаковым поодаль, чтобы шум убывающих из страны не заглушал прощальные слова.

– Понимаю, твой выбор, – сказал Большаков, – хорошо подумал?

– Да, – кивнул Чеботарёв, – самолет через час. Терминал Д.

Большаков слегка приобнял его и, понизив голос до доверительного, заговорил:

– Слушай, Чеботарёв, документы у меня. Такого шанса больше не будет. Олимпиада! Ты пойми! Раз в жизни! А туда… ты всё равно не успеешь.

Чеботарёв посмотрел в сторону пацанов, помедлил и протянул руку для прощания:

– Успею.

– Твой выбор, – вздохнул Большаков, пожимая руку, – тогда… в общем, мы с парнями соболезнуем и… все такое.

Чеботарёв улыбнулся:

– Я знаю. Спасибо!

Он повернулся и ушел, не оборачиваясь. Большаков проводил его взглядом, подождал, пока не скроется в толпе спешащих людей, и вернулся к шумной и праздничной толпе.

Самолет Чеботарёва летел на восток. Небо в иллюминаторе быстро потускнело, солнце, блеснув на прощанье, кануло в плотное покрывало облаков, наступила ночь. Время ночного перелёта тянется долго, словно кто‐то придерживает стрелки невидимых вселенских часов, не давая им двигаться и не давая летчику лететь быстро, так быстро, чтобы… чтобы успеть! Хорошо если спасительный сон накрывает тебя, и в тяжелом мороке полетного полусна-полубреда ты надеешься, что всё будет хорошо, ты вот-вот окажешься рядом, и мама протянет тебе навстречу руку.

Месяц тому назад Чеботарёв выпросил у Большакова один день и одну ночь. Он объяснял, мама вчера вечером сказала по телефону: «Знаешь, я так рада. Ты будешь чемпионом, я знаю. Ты, главное, скорей возвращайся! Мамам олимпийских чемпионов тоже полагается награда…»

У Чеботарёва защемило в груди, и он отпросился, чтобы слетать туда и обратно. Большаков понял и отпустил.

Он летел таким же самолетом, как сейчас, так же тянулось время. Прилетел поздно вечером. Он стоял перед дверью маминой квартиры и искал ключ. Ещё подумал тогда, как символично – он так долго не был дома, не был у мамы, что даже ключ от дома не находится. Ключ спрятался, чтобы не попасть в руки чужому человеку. После недолгих поисков нашелся в боковом кармане рюкзака, с которым Чеботарёв уезжал из дома.

Мама полулежала в дальней комнате на постели. Чеботарёв аккуратно прикрыл за собой входную дверь и тихо прошел к ней. Она проверяла ученические тетради. Рядом горела лампа под абажуром с нарисованными фламинго. На стуле – кипа таких же тетрадей. Ничего здесь не изменилось.

Увидев сына в дверях, мама отложила в сторону тетрадь, легко поднялась и стремительным шагом, как молодая, подошла к нему, несмело протягивая навстречу руки.