Станислав Ленсу – Делириум остров. Три повести и семь рассказов (страница 2)
Виктор тянул чай из кружки. Темная горячая жидкость горчила и пахла дымом. Солнце застряло в частоколе леса и повисло среди черных стволов и ветвей. Он прислушался. За спиной гомонили птицы, сбитые с толку светлым небом. Встал. Детский страх темноты, когда ускользающие тени чего-то неведомого и неясного тянутся к тебе скользкими и холодными пиявками, колыхнулся внизу живота, и его стошнило прямо в костер. Головешки испустили облачка пара, запахло чем-то кислым и хлебным. Пламя скользнуло вниз под тлеющие угли, выскочило с другой стороны, и сучья снова затрещали, разбрасывая в разные стороны огненные капли. Виктор утер рот ладонью. Страх не прошел, но уже не мутило.
Светлая ночь незаметно перешла в серое утро. Стал накрапывать мелкий дождь, но и он вскоре исчез, словно испарился. Костер от подброшенных нескольких поленьев ожил, начал потрескивать и коптить смолистым дымом. Виктор закутался в брезент и уснул.
III.
Проснулся от того, что рядом кто-то ходит. Приподняв голову, увидел рыбака в длинном желтом дождевике. Тот, шаркая резиновыми сапогами, ходил вдоль воды, забрасывал далеко в волны спиннинг, крутил катушку, наматывая леску, снова взмахивал руками, треща накидкой как крыльями, и снова хватался за катушку. Виктор сбросил брезент и сел.
– Эй! – позвал она желтокрылого, – вы откуда взялись?
Тот, не прерывая своего занятия, бросил:
– Разбудил, что ли? Извини, братэла! Я тут с ночи. На той стороне заболочено все, к воде не подступиться, а у тебя тут камешки и сухо!
Виктор спустился к озеру, и, не мешая рыбаку, умылся. Потом бросил в тлеющий огонь несколько толстых веток и поправил котелок со вчерашним чаем. Присел к костру, закурил. Рыбак перестал ворожить со спиннингом, скрутил снасть и подошел.
– Пустишь погреться?
Лицо рыбака показалось Виктору знакомым: мягкий овал, скошенный подбородок и широко расставленные карие глаза на безволосом лице. Несколько пятен светло-розовой кожи на лбу и щеках. Где он мог его видеть? Тот, не дождавшись приглашения, широко откинул полы дождевика и присел к огню.
– Семён, – протянул руку с какой-то засохшей коркой между пальцев.
Виктор ответил на рукопожатие и предложил чаю. Семён улыбнулся и хитро подмигнул:
– Чаю много не выпьешь, – с этими словами он стал шарить у себя под курткой.
IV.
Тут Виктор наконец вспомнил, где видел этого человека. Это был настройщик из музыкального училища – Семён. Только он ни капли не изменился за прошедшие полтора десятка лет. Кожа на лице была такая же гладкая и без признаков растительности, вертикальные морщины на щеках, желтизна шеи и темная кайма вокруг розовых пятен. Про него рассказывали, что из-за пьянства его выкинули из филармонического оркестра, отчего он стал пить ещё больше. В минуты божественного просветления он вдруг трезвел, брал в руки инструмент и уходил на высокий берег реки. Случалось такое вечерами на закате дня в городском парк, и редкие прохожие пугливо шарахались от музыканта, но прислушавшись, замирали в удивлении и в счастливом молчании сливались с местными бомжами. Потом, кто-то из сокурсников, бесталанный, но с крупными для музыкантского мира погонами из сострадания, а может из-за хронической и выстраданной зависти пристроил его в училище. Настройщик пить не перестал, но это было не так публично и не так эпатажно. Он напивался в подсобке, упрятанной под парадной мраморной лестнице с бронзовыми фонарями вдоль перил. В праздничные дни на ней выстраивался сводный оркестр училища, играл, а потом фотографировался на память в благодарность своим педагогам. Однажды настройщик напился и заснул мертвецким сном в своей каморке. Дело было в субботу, так что его сон никто не тревожил долгие то ли десять, то ли двенадцать часов. Он был настолько пьян, что крысы, которые хозяйничали в оккупированном ими здании, а в нем помимо училища, жил и процветал артистический ресторан, взяли и отъели ему ухо. Ну, не целиком, а половину, но проснулся он с изжёванным и ополовиненным ухом. Настройщик, не разобрав с похмелья, где он и что с ним, от нестерпимой разрывающей голову боли, вынес плечом хлипкую фанерную дверь своей кельи и тут же спьяну сиганул из окна училища на улицу. Расстояние до мерзлого, каменистого газона под окнами было невелико, но траектория полета оборвалась аккурат в точке между его вторым и третьим шейными позвонками. Умер настройщик месяца через два в городской нищей больнице от гнойников и воспаления легких.
– Слава Богу, отмучился! – вздохнула санитарка Дарья Николаевна, выкатывая его бесполезное тело из палаты. Выкатила и забыла. Гражданская панихида прошла у беломраморной лестницы училища сдержанно и быстро. Скромный ручеек сослуживцев, провожавших в последний путь лузера, быстро иссяк, и погребали тело в пустынном и оттого величественном одиночестве.
– Выпьешь? – настройщик протянул Виктору чекушку. Тот невольно посмотрел на его уши. Те были на месте, розовые и целые. Он наклонился, протягивая руку, и замер. Тяжелый дождевик провис на руке, зияя, а из его глубины свешивался безволосый розовый в цвет витилиго хвост. Хвост дрогнул и скользнул вглубь рукава. Через мгновение из-под дождевика вынырнула и уселась на плече Семена крыса. Она блеснула красноватыми глазками в сторону Виктора, а потом стремительно впилась в правую ушную раковину настройщика. Тот вскрикнул, хватая и пытаясь отодрать от своей головы грызуна, но на него накинулось еще несколько, невесть откуда появившихся, крыс. Настройщик истошно закричал и повалился на спину. Виктор бросился прочь, опрокидывая на ходу котелок с чаем и разбрасывая горящие сучья. Он сбежал со скалы, бросился в чащу леса, но не сделал и двух шагов, как зацепился за распластавшийся на влажном черноземе корень, полетел головой вперед в густую траву и прежде, чем упасть ничком, ударился скулой о теплый валун, вскрикнул и потерял сознание.
V.
Мелкий дождь мягко постукивал крошечными молоточками по лицу. При каждом их ударе из кожи выскакивали дождевые брызги. Его лицо было бесконечная равнина с впадинами и ложбинами. Равнина была живая, поверхность ее двигалась волнами, словно дышала, и была расчерчена на ромбовидные участки с черными ямками пор посередине. Каждая пора то втягивалась под ударом молоточка, то выгибалась, и тогда из нее вылетала дождевая капля. Мириады серебряных молоточков весело стучали, и радостный дождь взлетал венчиками вверх, рассыпался на множество радуг, опадал, собирался в капли, устремлялся ручейками вниз по складкам кожи и водопадами обрушивался за шиворот и под свитер.
Виктор встал на четвереньки и помотал головой. Правая скула болезненно набрякла, налилась синяком и наплыла на глаз. Он поднялся, отряхнул с ладоней налипшую траву. Трава и земля вокруг были сухие, словно и не было дождя вовсе. Муравьи, крупные и черные суетливо забегали по его левой кисти. Он смахнул их и огляделся. Наверху, на скале под соснами дымил костер. Осторожно ступая и прячась за кустами, Виктор поднялся по травянистому склону туда, где разговаривал с рыбаком. Возле костра никого не было. Пар поднимался от залитых водой угольев, но другая часть костра ожила, и языки пламени плескались среди сложенных в круг камней. Котелок валялся в стороне. Желтого дождевика не было, как и самого рыбака. Виктор присел за куст, настороженно посматривая в сторону озера и палатки. Прошло минут пять, потом еще пять, потом десять. Откуда он знал, что прошло пять или десять минут? Он посмотрел на часы. Нужно засечь время и проверить себя. Вспомнил, что, ныряя, под водой он мог не дышать две минуты и пятнадцать секунд или двадцать. Он посмотрел на часы, глубоко вдохнул и замер, не дыша. Закрыл глаза, отсчитывая время. Когда грудную клетку стала раздирать нехватка воздуха, он решил, что прошло немногим более минуты, и открыл глаза. Часы показали, что он не дышал минуту и тринадцать секунд. Значит, он действительно сидит за кустом минут двадцать. Это его почему-то успокоило: если он правильно оценивает течение времени, значит и с восприятием остального у него всё в порядке. Тогда где рыбак? Да черт с ним, с рыбаком этим! Нужно сматываться с этого острова! Тут с ума сойдешь от того, что боишься бояться! У рыбака должна быть лодка. Не по воде же он пришел! Он сказал, что с той стороны острова. Значит, и лодка там!
Пригибаясь и прячась, Виктор отошел от куста и побежал в ту сторону, где, ему казалось, находится другой берег острова. На этот раз он внимательно смотрел под ноги и прежде, чем ступить, предусмотрительно отводил в стороны высокий папоротник. Лес вскоре поредел, за деревьями тускло блеснула вода. Ноги стали увязать во влажном грунте, и он, чтобы не угодить на топь, свернул вправо на сухую траву. Остановился, тяжело переводя дыхание, пошарил в кармане. Достал свалявшуюся в крендель сигарету и попробовал ее раскурить. Поднеся зажигалку к лицу, он увидел на руке степенно ползущего муравья. Виктор то ли от досады, то ли от злости поднес пламя к черной капле брюшка насекомого. Оно мгновенно съежилось, издав короткий треск, муравей по инерции прополз ещё сантиметр и свалился в траву. Слева мелькнуло что-то желтое. Виктор стремительно присел, осторожно раздвинул высокую траву и посмотрел влево от себя. Там у кромки воды колыхались длинные жесткие стебли, слышался плеск озера. Виктор привстал и увидел среди камышей желтый дождевик. Рыбак, склонившись, с чем-то возился. «Никак лодка!» – мелькнуло в голове у Виктора. Он не знал, что будет делать, будет ли уговаривать хозяина дождевика взять его с собой, или силой заберет у него посудину, или сделает что-нибудь ещё, – он не знал! Главное бежать с острова!