Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 51)

С другой стороны – есть образ достойной старости. Самой суммы социальных практик, которые присущи пожилым людям. Начиная с того, что молодой учился, а старик учит – это связка устойчива со времен палеолита. Есть куда более современное понятие пенсии и вообще – обеспечение выслуги лет, как таковое. Инерция в накоплении социального капитала. Старшее поколение, в конце концов, носитель традиции. И структуру семьи из нескольких поколений неизбежно требует своих особенностей. Как в начале эры капитализма у крестьян отобрали землю и общину – через практически насильственный сгон – так и обеспечиваемое медициной долгожительство приведет к отчуждению старости, как периода социальной стабильности. Человек должен будет вечно учиться^{48}.

Двуединство жизненного цикла – молодость/старость – в какой-то степени разрывается.

С. Лем в работе «Народоубийство» заметил, что культура ХХ века стала игнорировать смерть. Похоронные венки и могила есть – а каждодневного осознания приближающейся смерти, предуготовления к ней – нет. Люди развлекаются, сколько могут.

Со старостью так не получится. Смерть – относительно кратковременна для человека, от нее можно прятать голову в песок до последнего дня, а в старости люди живут десятилетиями. Этот простой факт придется осмыслять не только отдельным пенсионерам, но и обществу, в котором для части населения старость будет постоянно отступать чуть дальше.

Потому неизбежно разделение в культуре:

– идеи и образы для тех, кто претендует на бессмертие, а вернее, на опережающий личностный рост. Причем, что важно – претензия с одной стороны должна быть максимально привлекательна, с другой – так же максимально политкорректна. Общество, вошедшее в состояние войны между «полубогами» и «рядовыми», неизбежно проигрывает конкуренцию обществу, где старики видят смысл в собственном положении. Естественно, такая культура будет включать в себя обещание или перспективу всеобщего бессмертия;

– обслуживание социальной инертности. Тут важно будет то, что не только старость пойдет в дело. Любой образ поведения, который будет уводить человека с острия прогресса, или снижать социальное напряжение «лиги стариков» – получит свое выражение. Это может быть как инфантилизм (что присуще современной Японии), так и религиозные мотивы в восприятии старости, так и образ жизни «детей цветов». Человек может плыть по течению в любом возрасте. В «Счете по головам» Д. Марусека хорошо показано, что стареющими людьми в обществе с развитыми биотехнологиями остаются только клинические неудачники, лентяи и дауншифтеры, асоциальные элементы. Они могли тешить себя любыми иллюзиями, образовывать коммуны, принимать практически любую внешность – но с каждым днем «они были все старше и глубже в долгах».

Можно предположить, особо не преувеличивая, что технология «нестарения» – при ее создании будет тиражирована и в среднесрочной исторической перспективе доступна всем. Можно будет столетиями сидеть у себя в каморке и резаться по сети в «танчики». И вот тогда может сложиться устойчивый культурный барьер, который индивиду придется преодолевать, чтобы повзрослеть – из homo ludens стать homo sapiens. Сейчас подобные барьеры есть в ограниченном виде, их приходится периодически разрушать, чтобы использовать новые кадровые резервы. И одновременно в мире с избытком социальных «движителей» в виде голода, холода и смерти. Если их убрать, то проблемой может стать даже убеждение индивида в существовании внешнего, не игрового (не-виртуального) мира.

Каков результат в социуме?

– острое, сравнительно кратковременное противоречие между программами «бессмертие для всех» и «жизнь за работу». Пересмотр самого понятия «пенсия» – едва ли не первый симптом. Вероятно, она будет разделена на чисто возрастную и «заработанную», причем людям придется регулярно возвращаться к рабочему образу жизни. Вероятно, для нужд юриспруденции заимствуют из фантастики понятия «биовозраст», при том, что сам термин могут посчитать неудачным. Возможные варианты – «актуальный возраст» или же «социальный возраст», округленный до десятилетий;

– появление геронто-эпидемий: когда экономический кризис заставляет государство понижать социальные расходы, это бьет по медицине и снижает уровень жизни громадного числа возрастных людей. Буквально за месяцы значительный процент внешне работоспособного населения может превратиться в натуральные «развалины». В 90-е мы пережили что-то подобное, но скорее в форме чисто экономической и мировоззренческой, когда сорокалетние крепкие мужики спивались за год, потому как не знали, как прокормить семьи. Послезавтра можно столкнуться с феноменом не-реализации какой-то профессии (на массовый переход в которую очень рассчитывало общество), что столкнет людей с тупиком их личного развития;

– как ответ на такие риски – попытки консервации отдельных социальных систем, привязанных к экономическим структурам. Что тоже неоднократно случалось в истории – но мы можем столкнуться с Ликургом или Фордом, которые смогут разменять полторы сотни лет. Естественно, те экономические структур, которые они контролируют – могут распадаться и деградировать, могут возникать их конкуренты;

– принципиально новый феномен «детства» – связанный с ростом возможностей по конструированию генокода и автоматизации обучения новых индивидов. Как бы странно это не выглядело, но громадные усилия были уже затрачены именно на автоматизацию, чтобы по выражению Я. А. Коменского, воспитывать детей так же легко, как печатать страницы книги. Соответственно, вероятен «коллапс воспитания» – когда детей проще воспитывать даже не телестеной (как в «451 по Фаренгейту»), а просто учебным программами, даря малышам «Букварь для благородных девиц». Но и тут увидим расхождение – может осуществиться проект элитного воспитания людьми и машинами, который будет конкурировать с воспитанием и образованием, получаемым от дешевой пиратски украденной программы – преимущество будет сильно зависеть от уровня развития ИИ;

– резкое изменение форм семьи из-за остановки «убытия» поколения богатых. Частично эти проблемы решены в социуме (пусть и наполовину стихийно) ведь в странах первого мира научились ограничивать рождаемость через модель малодетной семьи. Трансформируется сама концепция «семейного бизнеса» – она вполне может сохраниться, но понятия «ребенок» и «подчиненный», должны найти новое равновесие. И снова мы можем отыскать «предвестья» подобного равновесия в человеческой культуре – начиная от проблем отцов и детей в греческом пантеоне, и завершая десятками случаев геронтократии, когда молодежь оказывалась в социальных тупиках, обществу приходилось как-то утилизировать активность нового поколения, потому как предыдущее никуда уходить не собиралось. Потому что потребуются либо молодые, которые смогут раскрыть новые области деятельности, либо отсутствие молодых (их социальное «охлаждение»), если областей деятельности просто не возникнет.

Соотношение биологического и социального проектов – слишком старое и фундаментальное противоречие, чтобы его могло окончательно завершить даже свободное генетическое конструирование. Если не рассматривать вероятность «технологической сингулярности» (которая сметет все привычные точки отсчета в прогнозах) – культура вынуждена будет изменить свое обслуживание длительных экономических циклов.

Как в эпоху Великой депрессии в США восторжествовали легкие развлечения, семейные зрелища – так и в эпоху будущих кризисов будет одновременно усиливаться «расслабляющая» пропаганда (создание виртуальных вселенных, как типичный прием) и одновременно, торжествовать прагматически-обучающая. Эти волны пропаганды/рекламы/учения будут зависеть как от чисто экономических колебаний, так и от технологических возможностей – пока в людях еще будут видеть трудовые резервы, их будут пытаться использовать.

Элизабета ЛЕВИН

СЕЛЕСТИАЛЬНЫЕ БЛИЗНЕЦЫ У ИСТОКОВ МУЗЫКИ В КИНО^{49}

Даже звезды сталкиваются, и из их столкновений рождаются новые миры.

Чарли Чаплин (1889 – 1977)

В 2017 г. исполнится 90 лет со дня выхода на экраны первого полнометражного звукового кино. Помимо диалогов и театральных сцен, уже в первом звуковом кинофильме «Певец джаза» (1927) вперемежку с речевыми эпизодами зазвучала музыка. В отличие от музыкального сопровождения в немом кино, музыка в этой картине больше не была импровизированным сопровождением таперов или оркестрантов, а стала интегральной частью сценария. Прорыв живого звука на экран был воспринят как подлинная сенсация. Беспрецедентному коммерческому успеху этого фильма в большой степени способствовал выбор режиссера Алана Кросланда (1894 – 1936) включить в него песню о счастье «Blue skies» («Синие небеса») американского композитора Ирвинга Берлина (1888 – 1989) в исполнении блестящего актера и звезды Бродвея, Эла Джолсона (1886 – 1950). В итоге «Певец джаза» был удостоен в 1929 году Оскара «за создание первой звуковой картины, произведшей революцию в отрасли».

Легкость и мелодичность популярных песен Берлина сопровождала первый этап развития звукового кино, продлившийся семь лет. В тот период большинство диалогов все еще представлялось с помощью титров, а музыка в фильмах появлялась лишь в коротких песенных номерах, продолжительностью не более десяти минут. В полную силу симфоническая музыка зазвучала в фильме «Кинг-Конг» (1933), саундтрек к которому написал американский композитор Макс Стайнер (1888 – 1971). Благодаря его усилиям и таланту, впервые в истории кино диалоги были наложены на музыку и была достигнута полная синхронизация звука и изображения. Как вспоминает композитор Дэвид Рэксин, музыка к «Кинг-Конгу» открыла «второй этап в звуковом кино», а «ее воздействие на зрителей было поразительным» [1].