Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 33)

Почему-то он точно знал, что именно это воспоминание, которому неоткуда было взяться, даст Гордону шанс на спасение.

Амартия Сен проснулся в самый неподходящий момент – он держал в правой руке электробритву, а в левой – тюбик с кремом. Правую щеку его предшественник успел выбрить, а на левой Амартия все еще ощущал щетину. Он помнил, как засыпал – Может, недавно. Может, вчера или неделю назад. Он пытался, насколько возможно, уточнить орбиту «Ники», понимая, что толку в этом нет никакого. Нет разницы – пройдет корабль периастр на расстоянии трехсот миллионов километров или приблизится к звезде Волошина так близко, что начнет прогорать обшивка. «Ника» недолго пробыла в атмосфере Энигмы – к счастью, в разреженной части, – а потом безумный Луи увел корабль в открытое пространство, угробив остатки рабочего тела. «Было очень страшно», – написал он в журнале, а мог уснуть, ничего не сообщив.

У Амартии не было злости на Луи. Он даже жалел беднягу – представлял, что тот чувствовал, когда понял, в какую ситуацию загнал Гордона. Бритву и тюбик Амартия упустил, и они плавали по кабине.

Амартия подтянулся на поручнях к левому иллюминатору, где ярко пылала звезда Волошина, а рядом едва светился тоненький рыжий серп Энигмы. Может, это последнее, что он видит в жизни. Луи прав: какой смысл ждать смерти? Месяцы бессмысленного существования, пока не сдохнет система жизнеобеспечения. И еще Амартия очень не хотел оказаться, как Луи, наедине с собой – тем, кто в коме.

Держась обеими руками за поручни, Амартия прижался лбом к иллюминатору. Трехмерность приглашала упасть в нее, хотя Амартия понимал, что для глаз и Энигма, и солнце, и звезды висели, как пришпиленные, на черном сукне, и только сознание, знавшее, что планета гораздо ближе солнца, а солнце неизмеримо ближе звезд, создавало в мозгу ощущение глубины, провала, бездонности и кошмара.

Звезда Волошина была красива. Энигма изумительно прекрасна. Звезды… Ни одного знакомого созвездия. Откуда им здесь взяться? Все чужое…

И зачем жить?

Ужас скукожился, возникло ясное рациональное понимание. Спокойное осознание реальности. Если погибнет Гордон, не станет и субличностей. Но они – мы – исчезнут и в том случае, если Гордон благополучно вернется. От них ничего не скрывали, они все знали, но ощущали себя Гордоном, не теряя себя и в какой-то степени даже понимая себя лучше, чем до «встраивания».

Гибель Гордона Амартия воспринимал как трагедию, небытие, полное отсутствие в мире. Следовало, наверно, сказать: отсутствие во всех мыслимых мирах-вселенных, но о многомирии он знал так мало, что не решался делать какие-то выводы. К собственному же исчезновению как субличности Амартия относился спокойно – уходя из сознания Гордона, он лишь возвращался в себя-земного, к себе-телесному, продолжал жить. Эта мысль не просто успокаивала, она была такой же естественной, как восход солнца, как дыхание, как сама жизнь, наконец.

Сейчас, глядя на чужое солнце, чужую планету, чужие звезды, он не чувствовал, а умом понимал безысходность их – всех пяти – положения. Зачем жить, точно зная, что Земля потеряна навсегда? Он никогда не увидит любимой скамейки на пыльной улице в Нью-Дели, никогда не пойдет с Каришмой в кино, не поедет с ней на Шри-Ланку, чтобы полазить по горам и посетить домик любимого писателя Кларка…

Кто говорил это? Чья была мысль? Его, Амартии Сена, прижавшегося лбом Гордона к иллюминатору? Или его, Амартии Сена, лежавшего в коме на Земле? Кто он? И зачем?

Жизнь – ожидание смерти. Но какая огромная разница между абстрактным пониманием далекого и непредсказуемого ухода в нирвану и реальностью, где метроном отсчитывает оставшиеся часы жизни, и ты точно знаешь, когда счет остановится и ты будешь мучительно умирать от удушья, голода, или жажды – в зависимости от того, что в системе сдохнет раньше. Когда время жизни отмерено и близко, а сама жизнь – бессмысленна, зачем продлевать ненужные мучения?

Уйти. Заснуть. И может быть, приснится мир, в котором жить всегда хотел? Мир, где он счастлив, где летают птицы, где каждый ловок, и умен, и смел?

Однако… Что с ним происходит, если он стал думать стихами? Не стихами – какие это стихи? – но в рифму.

Амартия оттолкнулся от иллюминатора, будто от твердого, как металл, космоса, полетел, переворачиваясь, через кабину, подобрал по пути медленно дрейфовавшие бритву и тюбик, еще раз перевернулся и опустился в кресло. Привычно пристегнулся и добрил правую щеку. Все надо делать основательно и доводить до конца. Бритье. Работу. Полет. Жизнь.

Можно принять снотворное. Чтобы с гарантией не проснуться, нужно съесть полторы сотни таблеток – весь запас. Не получится, рвать начнет после тридцати. И повеситься в невесомости трудно. Оружия на борту нет – с чего бы ему тут оказаться? Остается одно: отключить систему. Тогда то, что все равно произойдет через полгода, случится сейчас. Говорят, умирать от удушья легче, чем от голода или жажды. Сознание теряешь постепенно, засыпаешь и видишь сны, которые, возможно, не заканчиваются со смертью мозга. Свет в конце тоннеля и все такое.

Отключить систему не так-то просто. Но он сможет – хотя и не специалист, как Луи. Если Луи справился с двигателями – еще как справился! – почему Амартия сиасует перед более простой проблемой?

А Джек, Алекс и Луи скажут ему «спасибо».

За убийство?

«Убью я не себя на самом деле, а Чарли. Это его легкие перестанут качать воздух, его сердце перестанет биться, его мозг умрет, и я даже могу не увидеть свет – если усну прямо сейчас, и кто придет следом? Придет и поймет, что я все решил за него… за них.

Я не имею права. Не должен. Нужно вместе. Или жить до конца, или закончить сейчас.

Но ведь не спросишь.

Почему? Однажды они уже собирались. Все пятеро. Но это было запрограммировано на Земле. Сложная психологическая постановка, выверенная и проверенная, а после им ни разу не удалось поговорить впятером. И сейчас не получится.

Амартия отодвинул щиток с панели, на которой после старта горели только зеленые огоньки. Сначала нужно ввести пароль. Так. Еще три пароля – для каждой из дублирующих систем. Запустить программу контроля. Как все непросто, но он это делал – на тренировках. Правда, с другой – принципиально другой! – целью. Тогда нужно было отремонтировать систему, вышедшую из строя. Сейчас – решить обратную задачу.

Только бы не…

Конечно. Как назло.

Захотелось спать. Нет. Потерпи. Ну же… Этот тумблер. Эта последовательность клавиш. Глаза закрываются…

Спать… Не успел?

Эйлис хорошо выспалась, а перед тем приняла душ и поужинала булочкой с мармеладом, хотя ей больше хотелось хороший кусок шоколадного торта и – странное сочетание, но ей нравилось – рюмку коньяка с ломтиком лимона. Но профессор Селдон сказал, что спиртного ей нельзя, она должна понимать, а торт – слишком тяжелая пища на ночь, ей нужно поспать не меньше восьми часов, за последние два дня она слишком устала, отдых необходим, и она ведь понимает, что в любой момент сон может прервать появление Панягина или Гордона.

«Да-да, профессор, – сказала Эйлис, – я понимаю. Вы замечательный».

Барт Селдон, профессор психиатрии из Филадельфии, которого лично Марли пригласил для консультаций, был милым старичком, выглядевшим, пожалуй, на все восемьдесят. Профессор поверил каждому ее слову, в отличие от Штрауса, о котором Эйлис вспоминала с тихим ужасом. Селдон внимательно выслушал при ней объяснения Манкоры, кивал лысой головой, дергал себя за мочки больших ушей, приговаривал «о как, замечательно, отлично, у меня и самого были кое-какие соображения», бурчал еще что-то под нос, но ни разу Дона и Эрвина не прервал, а, послушав, бросил на Эйлис проницательный взгляд, проникший, как ей показалось, до самой глубины подсознания, и сказал, наклонив голову:

– Дорогая миссис Гордон, я должен перед вами извиниться за коллегу из НАСА, он прекрасный специалист, поверьте, мы знакомы много лет, но по некоторым вопросам его взгляды не совпадают с… мм… в общем, не совпадают.

Беседовали они у Эйлис в номере. Она называла комнату, куда ее поселили, номером, ей все время казалось, что она в отеле, хотя на самом деле это была квартира для гостей в доме, где жили сотрудники – в основном, ракетчики, инженеры. Окна выходили в тихий парк, где прогуливались по аллеям мамы с колясками, а более взрослые ребятишки бегали, падали, играли и, наверно, производили жуткий шум, не слышный за закрытыми окнами. Эйлис понравилась ванная, она полежала в пенистой теплой, как ей нравилось, воде и немного отошла от неистовых волнений, повеселела и потом уже, пообедав доставленной по ее заказу куриной ножкой с овощным салатом и картофелем-фри, узнала, что за это время дважды приходил Алекс, один раз Чарли, а она не почувствовала, даже время для нее вроде не сдвинулось. Впрочем, на часы она не смотрела и сонливости не испытывала, наверно, потому что приходили Алекс и Чарли ненадолго, по словам Дона, всего минут на десять.

«Алекс что-нибудь просил мне передать?» – спросила она, приведя Манкору в смущение. Эйлис поняла, что ни Алекс, ни даже Чарли о ней не вспоминали. Дон извинился за «гостей». Мы, мол, обсуждали такие проблемы, что не до личных нежностей. Так и сказал: «личные нежности», будто нежности бывают иными.