Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 31)

– Орбита, как я сказала, нестабильна и надолго, даже в пределах года-полутора, не просчитывается. Но, если принять последний пересчет за основу, то корабль пройдет периастр на расстоянии около четверти астрономической единицы, а как траектория пройдет дальше, сказать пока невозможно. Если в периастре корабль не…

– Это не имеет значения, – вставил Казеллато.

– О чем вы? – У Эйлис заболело в затылке, будто кто-то пытался воткнуть тупую иглу. Эйлис приложила к затылку ладонь, поморщилась, Манкора переглянулся с Казеллато, наклонился к Эйлис, спросил:

– Вы в порядке? Что…

– Да. Ничего.

Боль прошла так же неожиданно, как возникла.

– О чем вы говорили? – повторила она.

– Не уверена, – сказала доктор Рудницки, разглядывая свои ладони, – что миссис Гордон необходимо…

– А это, – неожиданно жестко отреагировал Манкора, – решаю я, верно?

Доктор Рудницки сцепила пальцы.

– Видите ли, миссис Гордон, – заговорила она будничным, равнодушным тоном, но Эйлис знала, что услышит плохую новость: таким точно тоном, не желая, видимо, вызвать слишком неадекватную реакцию, дядя Питер, когда Эйлис было одиннадцать лет, сообщил о смерти мамы. Мама умерла в больнице, Эйлис две недели не пускали к ней, не позволили попрощаться, оберегали, как потом сказал дядя Питер, но это было еще хуже, это было бесчеловечно, и сейчас у доктора Рудницки был такой же голос, и смотрела она на Эйлис, как тогда смотрел дядя Питер, но ей уже не одиннадцать…

– Видите ли, Эйлис… – то ли Ванда уже третий раз повторила эту фразу, то ли у Эйлис в сознании время свернулось в кольцо, и теперь это «видите ли…» будет повторяться безостановочно всю ее жизнь. Она не могла выдержать еще одного повторения и крикнула «Ну же!» А может, не крикнула, а подумала. А может, доктор Рудницки вовсе не талдычила одно и то же, а только запнулась.

– Кто-то, – прервал кольцо повторений Казеллато, – скорее всего, Амартия Сен, но точно пока не установлено, в дневнике нет отметки… В общем, неважно, кто именно… включил коррекционный двигатель на полный рабочий цикл, в результате все рабочее тело было израсходовано. Пройдя на самом близком к Энигме расстоянии, «Ника» вышла на околозвездную орбиту, но орбита нестабильна, и корабль, скорее всего уйдет в межзвездное пространство, где будет двигаться…

– Вечно, – сказала Эйлис. – Пока существует Вселенная.

Казеллато споткнулся на полуслове. Доктор Рудницки пожала плечами, пересела ближе к Эйлис и обняла ее за плечи. У Ванды были чужие руки, и, хотя Эйлис сама себе не могла объяснить, что это означает, она мысленно отодвинулась, и это, как ни странно, помогло: Ванда обняла ее, потому что хотела помочь, она не могла знать, что Эйлис с Чарли говорили о любви и Вселенной не потому, что Вселенная одна, да будь их хоть миллион, каждая была бы Большой Вселенной, потому что в каждой она была бы с Чарли…

И с Алексом?

На этот вопрос Эйлис тоже ответила. Еще когда «Ника» летела к Энигме, когда с Чарли на борту она изредка разговаривала по приватному каналу из Контрольного центра, а Алекс молчал, она все равно его ощущала, Алекс говорил с ней молча, и Эйлис понимала, что с ним она – в другой вселенной, той, что пишется со строчной буквы, но от этого не менее реальна. Во множестве вселенных Эйлис была с Алексом, любила Алекса, и там, не в мечтах ее, а в самой что ни на есть реальности, они с Алексом были неразлучны…

– Милая Эйлис, – тихо произнесла доктор Рудницки, – нам… – она запнулась, – нам всем нужна ваша помощь.

– Моя?

– Ваша, Эйлис, – голос Дона, руки Ванды. – И нужно принять решение быстро, пока кто-то из них не… – мгновенная запинка, – не пришел.

– Но я…

– Выслушайте, Эйлис. Только выслушайте. Чарли погибнет, потому что корабль неуправляем. Если бы рабочее тело не израсходовали, можно было поискать в системе звезды Волошина темное тело, принадлежащее нашей Вселенной. Там оно проявляло бы себя, как черная дыра планетной массы. Мы сделали кое-какие расчеты по данным, что сообщили Гордон и Панягин. Можно было бы напра…

– Я знаю, Дон.

– Сейчас такой возможности нет. «Ника» вышла на гиперболическую орбиту вокруг звезды и будет двигаться…

– Вечно. Пока существует Вселенная.

– В принципе, вечно, да.

– Они не вернутся. Алекс и Чарли.

Она впервые не только подумала, но произнесла вслух имя Алекса прежде, чем имя мужа.

Ванда еще крепче обняла Эйлис за плечи. Эйлис уткнулась лбом в ее плечо. Нужно было что-то сказать. Спросить. Но хотелось закрыть глаза и сидеть неподвижно, отгородившись от мира, в котором ей нечего было делать, некого ждать, незачем жить. Чарли погиб. Он еще жив, но его уже нет. Если сейчас уснуть, станет легче.

Спать. Как хочется спать.

– Ванда! Она уходит! Не успеваем!..

Алекс проснулся и сразу вспомнил последний разговор с Казеллато. Трудный разговор, надо было изложить свои соображения быстро, в любой момент он мог заснуть, а от Чарли сейчас никакого толка.

Бедная Эйлис…

Почему? Она ничего не знает о разговоре. В последний раз, когда им удалось пообщаться – ненормальное общение, разговариваешь будто с собой, себя спрашиваешь, себе отвечаешь, – Эйлис была напугана так, что ему не удалось ее успокоить. Женские слезы он не то чтобы не любил, он их не воспринимал, и совсем они выбивали его из колеи, когда плакал он сам, то есть Эйлис в его сознании. Это было невыносимо, страшно, и, хотя он понимал, что страх не его, навязанный, чужой, все равно это был страх, пересилить который он не мог. Разговора не получилось, и, уже понимая, что сейчас уйдет, а Эйлис останется одна, он сказал то, что не собирался сообщать. А он сказал, и Эйлис подумала его словами, обращенными к ней, и слова эти были единственно для нее возможными – как оказалось, она их ждала, их произносила сама, воображая, что сказал он, а когда он на самом деле сказал, не могла понять: то ли это продолжение ее собственных мыслей и желаний, то ли на самом деле Алекс, о котором она думала больше, чем о муже, произнес: «Эйлис, я люблю тебя, все будет хорошо».

Он не должен был так говорить, но он так думал, а удержать мысль – не то же, что удержать не сказанное слово.

В носовом иллюминаторе были видны две яркие звезды: оранжевая и красная. Будто Бетельгейзе и Антарес на земном небе. Конечно, светили и другие звезды, на телескопических изображениях их были десятки тысяч, но невооруженным глазом звезд не было видно, и казалось, что «Ника» стоит на обочине ночной дороги, а впереди горят аварийные огни припозднившейся машины. Может, спустило колесо, может, водитель устал, свернул на обочину, включил аварийку и решил вздремнуть.

Алекс заставил себя перевести взгляд сначала на левый экран, затем на правый, и, наконец, посмотрел вверх и вниз. Взгляд вперед успокаивал, слева чернота выглядела абсолютной и пугающей, справа ярко светила звезда Волошина, настолько чужая, что даже сквозь светофильтр выглядела огромным выпученным белым глазом дракона с черным зрачком. Зрачок был, скорее всего, проходившей по диску внутренней планетой. Судя по угловому размеру – планета тоже большая, возможно, не меньше Энигмы, и скорее всего, безатмосферная: черный круг имел резкие очертания, ничего похожего на ореол.

Интересное явление, надо будет позже посмотреть видеозапись и фотометрию. Впрочем, не так важно. Почему бы в этой системе не быть еще десятку планет? Когда Алекс просыпался в прошлый раз и вел трудный диалог с Казеллато, Энигма была гораздо ближе, а сейчас стала небольшим желто-серым кружком, «Ника» двигалась прочь от планеты, в пустоту… в вечную пустоту… в никуда.

Стоп.

Алекс закрыл иллюминаторы и, оставшись в привычной, до мельчайших подробностей знакомой кабине, ощутил острый, никогда прежде не испытанный приступ клаустрофобии. Он не успел испугаться – приступ прошел почти мгновенно, оставив после себя бросившиеся по сторонам мысли, которые пришлось собирать в кучку, вспомнить разговор и попытаться все же сделать выводы. Что-то придумать.

Нельзя расклеиваться.

Но сколько себе об этом ни говори, от понимания полной безнадежности бытия не уйти. Никуда.

Алекс увеличил яркость освещения в кабине, ему нужно было больше света, чтобы справиться с собственным – теперь точно собственным – страхом. Не безотчетным страхом Эйлис, а со страхом полного понимания ситуации.

Выхода нет.

Он сидел с Эрвином на диванчике в его комнате отдыха в его лаборатории в его институте в его городе в семнадцати милях от Хьюстона. На Земле. Господи, на Земле… Казеллато, замечательный физик, специалист по квантовым теориям поля. Старый знакомый – не лично, им ни разу не приходилось встречаться, но по многочисленным статьям, по переписке в Интернете, по телефонным разговорам – смотрел на него со смущением, сбивался, ему нелегко было принять сознанием, что сидевшая рядом красивая молодая женщина обсуждает с ним непонятные ей проблемы. И голос… Он слышал, как она говорила, когда была собой. Голос стал более низким, не мужским, конечно, но чужим для Эйлис. Как ей удавалось произносить слова, которые она не смогла бы выговорить, будучи собой?

Неважно. Все сейчас было неважно, кроме этого разговора.

– Такую сложную суперпозицию я не сумею не только рассчитать, но даже составить уравнения, – сказал Казеллато, отведя взгляд и предпочтя смотреть на постер, висевший на противоположной стене: причудливая ткань труб, соединений, кабелей, магнитных опор – зал Большого Адронного коллайдера.