Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 19)

А что сделал-то?

Приподнимаюсь в кресле и осматриваюсь. Аппаратура и экран дневника. Системы «Ники» в норме. Смотрю на экран – где запись того, кто сейчас заснул? Вижу разрыв во времени: предыдущая запись – моя. И лакуна в двести восемь минут.

Что-то произошло, пока я спал.

Опускаюсь в кресло, расслабленно дышу, привыкаю. В носовом иллюминаторе медленно вращается звездное небо. Звезды меня успокаивали всегда. В детстве, помню, разругавшись с отцом или после драки с Мэтью, я взбирался на холм – всего-то метров пятьсот надо было пробежать в сторону озера – и валился в траву, будто в океанскую волну, поворачивался на спину, и вот они, звезды, смотрят на меня, изучают, моргая от напряжения. Звезды меня изучали, а я ими только любовался, не в состоянии запомнить ни одного созвездия, путая Большую медведицу с Малой, а Кассиопею с Орионом, хотя они совсем не похожи.

Звезды в носовом иллюминаторе – другие. Не потому, что не мерцают, они просто другие, и я не знаю, почему в этом уверен.

Другие звезды. Другое солнце. Другая планета – я ее не вижу ни в одном из иллюминаторов, но знаю, что она никуда не делась, да вот же, совсем рядом с солнцем, черный беззвездный круг, едва-едва все же светящийся – скорее всего, атмосфера отдает в космос накопившееся тепло. А может, и не так. Может, какие-то химические процессы в атмосфере…

Другая планета. Другой мир.

Хочу спросить у Алекса, но он спит, и я не знаю способа его разбудить. Если верить Штраусу, такого способа не существует, но здесь и сейчас все иначе. Алекс просыпался сам и входил в сознание, как входит в чужую комнату незваный гость, воображая, что это его квартира, его стол, его кресло, его диван, и хозяин непременно обрадуется его присутствию. Я действительно готов был сейчас обрадоваться, мне было неуютно одному в чужом космосе. Но Алекс и Эйлис… Да, Господи, пусть. Я теперь понимаю, что ничего между ними не было, даже поцелуев, они просто полюбили друг друга, и я представляю, как это могло произойти: совпадение двух направлений в жизни, духовная – или правильнее сказать: душевная – привязанность, которую Алекс назвал квантовой запутанностью, а я даже понял, что это означает физически, и вспомнил Эйлис, Штрауса и доктора Чжао, вспомнил и подумал, что без Алекса у меня не получится ничего, я не смогу… Моя духовная… душевная связь с Эйлис ничего не стоит по сравнению… Опять ревную?

Закрываю глаза, отгораживаюсь от звезд, солнца, Энигмы, «Ники», пульта, стен, кресла – от всего внешнего. Хочу в свой мир, не в тот, где Земля и мыс Канаверал, и не в тот, где рыжая планета в веснушках. Хочу в мир, где мы с Эйлис вдвоем. Мы уже бывали в нашем мире, мы бывали в нем почти каждую ночь, проведенную вместе. Все исчезало: комната, мебель, шум за окном, небо, которое мы не видели, но которое все равно смотрело на нас, как сейчас на меня.

Глаза у меня закрыты, в поле зрения вертятся розовые, зеленые, сиреневые, опаловые, бурые, лимонные окружности, переплетаются, сливаются и растворяются, как краски на холсте, рождая изображение, будто из яви я упал в сон, но я не хочу спать, уходить сейчас.

Я не ухожу. «Чарли, – тихо плачет Эйлис на моем плече, – где ты был так долго, родной?» – «Я здесь, – думаю я. – Но не знаю, смогу ли без Алекса… Что с тобой, Эйлис, расска…»

Мысль прерывается, потому что я вспоминаю. Память всегда отзывается неожиданно – не с начала или с конца, а посередине длинной и невнятной дороги, будто возникает знак объезда, приходится сворачивать, и почему-то вспоминаешь не то, что нужно, а то, что, может быть, и важно, но сейчас без надобности. Вспоминаю, как мы с Чарли ездили с Йосемитский парк на третий или четвертый месяц после знакомства, мы уже жили вместе… или еще нет… да, жили, и Чарли повез меня в Йосемит показать гейзеры, которые делали «пуфф» со страшным неожиданным свистом, я хохотала, чтобы Чарли не обижался, мне эти пукалки были ну совсем до фонаря, хотелось тишины, тихой семейной радости, но Чарли горел этой поездкой…

Вот как… А я-то думал, что тебе было хорошо, ты так заразительно смеялась, и я с тобой, не понимая над чем, но это было неважно.

Эй! О чем ты, Эйлис? Ты слышишь меня? Да, да, да, почему тебя так долго не было, мне плохо, Чарли, забери меня отсюда. Эйлис, я ничего не вижу, я сплю, Чарли, и ты мне снишься, ты не спишь, перестань, да, я не сплю, но, если я открою глаза, Чарли, ты уйдешь, нет, Эйлис, пожалуйста, где ты, что с тобой, я вспоминаю твои воспоминания, но не чувствую твои мысли, ну как же, мы разговариваем, я думаю о тебе, ты думаешь обо мне, мы чувствуем друг друга, как это хорошо, будто мы вместе, не уходи. Эйлис, позволь мне… да, да… как хочется спать… это уже сон, да, Чарли?

Ушла. Я один. Там и здесь. Здесь – где? На «Нике» или на Земле? В какой из вселенных?

Боюсь. Честно признаюсь себе, что боюсь открыть глаза. Боюсь увидеть носовой иллюминатор, и боюсь увидеть что-то, о чем ничего не знаю. Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться… Это еще что? Шекспир, да. Никогда не читал Шекспира, видел пару экранизаций, одну с Оливье, не помню названия. Опять не моя память? Эйлис…

Прекрати. Странно говорить с собой и приказывать себе, будто подчиненному.

Ну же…

Открываю глаза. Ничего особенного. Комната – белые стены, окно и напротив темное здание c большими окнами, вижу только верхние этажи, нужно бы подняться, посмотреть, я помню это здание, но не могу вспомнить… Нужно подняться, но мне хорошо. Приподнимаюсь на локте, и сразу открывается дверь, которую я раньше не заметил, входит старый мой знакомый Штраус, а за ним щуплый старичок с эйнштейновской седой шевелюрой и выставленным вперед подбородком – будто форштевень у броненосца начала двадцатого века. Штраус подходит ко мне, а старичок перемещается к окну и разглядывает меня оттуда.

Я сажусь – оказывается, это кушетка, как в кабинете психоаналитика. А это… Кажется, узнаю, видел на какой-то фотографии в каком-то из кабинетов в каком-то здании Джонсоновского центра.

– Штраус, – говорю я, – куда вы ее привели? Зачем?

– Ее? – поднимает брови Штраус, а старичок кивает мне ободряюще и приветливо.

– Эйлис, – говорю я раздраженно. Надо сдержаться, но меня распирает. – Вы так и не поняли, что речь о квантовой запутанности, а не о расстройстве идентичности?

– Это, в сущности, неважно, верно?

– Дайте мне поговорить с физиками! А еще лучше – дайте поговорить с физиками Алексею Панягину, он объяснит гораздо лучше меня.

– Скажите ей, – тихо произносит старичок у окна, и я понимаю, что главный здесь – он, а Штраус, при всех его амбициях, вынужден подчиниться. «Скажите ей», и Штраус, вздохнув, говорит:

– Дорогая Эйлис…

– Мое имя Чарльз Гордон, я командир «Ники».

Старичок у окна впивается в меня взглядом, как охотник, прицелившийся в медведя.

– К сожалению, – говорит Штраус, – доктор Панягин не может нам ничего объяснить, поскольку находится в глубокой коме, как и трое других доноров.

– Вот как, – говорю я, начиная понимать, но еще не понимая, что именно понял. Кома… Почему кома? Спроси: «когда?» Когда – что? Когда они впали в кому, – раздраженно думает что-то во мне, и я спрашиваю:

– Когда?

– Что – когда? – предсказуемо задает встречный вопрос Штраус.

– Когда Панягин, Чедвик, Неель и Сен впали в кому? Одновременно или…

– Одновременно, – подает голос старичок у окна, и я узнаю его – не по внешности, хотя и внешность мне прекрасно знакома, а по голосу, который слышал много раз. Этот человек бывал у нас на тренировках, не моих, мне его знания были ни к чему, он учил Панягина и немного – Чедвика. Профессор Вингейт. Известный физик-теоретик, космолог, а уж про квантовую физику он, наверно, знает абсолютно все. Хорошо.

– Одновременно с чем?

– Одновременно с моментом, когда обрубилась телеметрия с «Ники», – поясняет Вингейт и выпячивает губу: знакомый жест, я уже видел, как профессор выпячивал губу, отвечая на вопрос, который считал идиотским. – Проблема в том, что все четверо потеряли сознание без видимых причин, но сигнал с «Ники» – это уже потом сопоставили – продолжал поступать еще две минуты. Как вы знаете (произнес он, будто говорил с дебилом, не знакомым с понятием одновременности), именно столько времени сигнал шел с «Ники» до Земли. То есть (я уже понял, о чем он, а он думает, что до Эйлис еще не дошло) они потеряли сознание, когда в «Нику» в ее собственной системе отсчета врезалась экзосфера черной дыры. Это – проблема, поскольку сигнал не может распространяться быстрее света.

– Вот именно, – перебиваю я, вспоминая все, о чем мы говорили с Алексом. – Поэтому речь идет не о передаче сигнала, а о квантовой запутанности экипажа «Ники» – живых людей и субличностей. Всех. Не только… – Мне не хочется говорить, что мы с Алексом любим одну женщину, а она любит обоих, и мы сначала думали, что именно любовь запутала наши квантовые системы. А оказывается…

– Значит… – говорю я, опуская свои соображения по поводу квантовой запутанности, пусть Алекс соображает, но я бы не хотел, чтобы он сейчас сменил меня, я бы не хотел, я бы… Стоп.

– Значит, – начинаю я сначала, заставив себя не думать ни о чем больше, – я могу общаться с донорами, это хорошо. Видимо, это уже происходит, просто мы на «Нике» еще не осознали.