Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 18)
«Хорошо, – сказал Луи, – я осторожно».
Все трое молчали. Держали мысли при себе, но каждый знал, что здесь еще двое. Ощущение присутствия, знакомое каждому из обыденной жизни: когда ты вроде бы один в пустой комнате, но чувствуешь – нет, твердо уверен: рядом кто-то невидимый. Ни дыхания, ни тени, но – да, здесь.
Пальцы перестали дрожать, ладони смирно лежали на клавишах, отключенных сейчас от системы – можно было нажимать сколько угодно, хоть джигу играть. Чедвик поднял правую руку, Луи – левую, Амартия наблюдал из своего угла, он ощущал обе руки как свои, и ему странно было видеть, как пальцы двигаются будто сами по себе.
«Поговорим, – сказал, наконец, Чедвик. – Если опять начнется тремор, двое уходят сразу. Луи и Амартия».
«Принято», – произнесли оба, и пальцы вздрогнули. Все трое почувствовали, как зачесалось за левым ухом, Луи поднял руку и почесал, облегчение испытали все.
«У меня ощущение, – сказал Луи, – будто за мной наблюдает мой… мм… двойник. То есть я сам будто смотрю на себя со стороны. Раньше такого не было».
«Да, – подтвердил Амартия, – у меня тоже. Приятное чувство внутренней стабильности».
«Если бы это было физически возможно, – сказал Луи, – я решил бы, что со мной мысленно присутствует… присутствую я сам. Оставшийся на Земле».
«Я об этом подумал, – признался Амартия. – Но это невозможно, верно?»
«Невозможно, – согласился Луи. – Телепатии не существует. Видимо, мы наблюдаем фантомное удвоение мозговых сигналов. Почему именно здесь и сейчас… Не знаю. Если никто не против, можно провести кое-какие тесты».
«Потом, – вмешался Чедвик. – Давайте о главном. Где мы, куда движемся. И звезда… Это не Солнце, или я ошибаюсь?»
Чедвик заговорил вслух, вспоминая и мысленно выстраивая произошедшие события и произведенные действия. Мелькнула мысль: вспоминают ли Амартия и Луи то же самое? Мы смотрим глазами, но видим то, что показывает мозг после обработки и интерпретации. После вычленения лишнего, отсечения непонятного, добавления чего-то из памяти и чего-то из воображаемого. Глаза Гордона посылали в мозг одну и ту же информацию, и все равно каждая субличность могла видеть мир иначе, по-своему. Даже цифры и иконки. Другие цифры и другие иконки? На тренировках об этом речь не заходила, а спросить Чедвику не пришло в голову. В конце концов, он был специалистом по космическим аппаратам, а не психологом.
«Когда мы проходили мимо Энигмы, резко – практически мгновенно – гравитационное поле изменилось, перестав быть точечным. Для таких измерений аппаратура не приспособлена. Распределенное гравитационное поле наблюдают только при очень близком сближении с протяженным массивным телом. Так проводят гравиметрические исследования Земли со спутников. В общем…»
«Точка превратилась в планету», – не удержался Луи.
«Да… – протянул Чедвик. – “Ника” двигалась так, что должна была столкнуться с поверхностью. А прежде, возможно, влететь в атмосферу, о плотности которой не было никаких данных. Автоматика нас спасала и губила одновременно».
«Спасала и губила».
Кто это сказал? Амартия или Луи? Чужая мысль была подобна слабому дуновению ветерка.
«То есть, – мысль Амартии, – изменилось пространство, я верно понимаю? Черная дыра… ээ… превратилась в обычную планету? Такое вообще возможно? Ты можешь сказать: эта планета – здесь, или мы – там?»
Сформулировано предельно неточно, но предельно понятно.
«Вот что я скажу. Хотим мы того или нет, но мы – там. Эта звезда – не Солнце. Оценить расстояние невозможно, не зная линейного радиуса звезды, а размеры можно определить по спектральному типу, который я не знаю, а спросить не у кого. Хьюстон молчит, Алекс – тоже. В астрофизике никто нз нас толком не разбирается. По-моему, мы значительно дальше от этой звезды, чем были от Солнца, когда пролетали мимо Энигмы. Алекс сказал бы точнее, он умеет на глаз определять спектральный класс звезды. Мы как-то соревновались, это было ночью в Хьюстоне суток за трое до старта «Ники», мы были в саду перед зданием Института, я лежал на траве, Алекс сидел в своем кресле. Смотрели в небо, и он называл спектральный класс любой звезды, на которую я указывал пальцем. Он сразу бы сказал…»
«Джек, – сказал Амартия, – откуда ты знаешь, что смотрел на звезды с Алексом? Откуда ты можешь это знать, если это было, как ты сказал, за трое суток до старта?»
«Черт!»
Чедвик попытался закрыть глаза, чтобы сделать воспоминание более четким, но Амартия с Луи не поняли его желания, и Гордон быстро заморгал, но, видимо, разделенный на три бодрствовавших субличности мозг не руководил двигательными функциями. Возник легкий тремор в кончиках пальцев, непроизвольно дернулась щека, а глаза больше не моргали, смотрели в левый иллюминатор, где, прикрытая от прямого взгляда светофильтром, светила звезда… Не Солнце?
«Черт…» – повторил Чедвик, отцепляя воспоминание о вечере в парке от того, что действительно помнил. Он не мог помнить тот вечер, потому что за трое суток до старта уже был субличностью Гордона. «Встраивание» произошло, Гордон проходил предполетные тренировки. А он, Чедвик, «спал» и до старта просыпался только дважды, каждый раз поражаясь изменению обстановки – только что был в кабинете доктора Штрауса и вдруг – в симуляционной кабине.
«Я не могу помнить…»
«Но вспомнил».
«Это ложная память», – подумал Чедвик.
«Нет, – говорит Луи. – Поверь, я в этом разбираюсь».
«Но…»
«Значит, – заключает Луи, – есть связь. Связь, понимаешь? С Джеком, оставшимся на Земле».
«Это память, – настаивает Чедвик. – То, что я вспомнил, происходило с моим… со мной, да… но до старта. Возможно, каким-то образом…»
«Каким?»
Он не знает.
«Мы в другой вселенной», – говорит Луи. Он не может подавить мысль Чедвика, и они говорят вместе, еще и Амартия вставляет свое:
«Вселенная одна, – сообщает он непреложную для него истину. – И в другом месте Солнечной системы мы не могли оказаться, если отработали только двигатели коррекции, и импульс, полученный “Никой”, не способен был серьезно затормозить корабль. Или ускорить. Или хотя бы градусов на десять изменить наклон орбиты по отношению к эклиптике».
Амартия говорит, глядя в иллюминатор на звезду… Солнце?.. Почти белое… Впрочем, главное – не цвет, цвет можно изменить светофильтром, но вот это… Два огромных, почти треть звездного круга, темных пятна, похожие на распластанных осьминогов, кончики щупалец шевелятся, и это почему-то пугает больше, чем рыжая планета в противоположном иллюминаторе.
Чедвик обрывает обоих:
«Перестаньте! Постарайтесь не думать. Пожалуйста. Мне сейчас показалось… Это не память, Луи. Закройте глаза и сосредоточьтесь. То есть… Нет!»
Крикнуть «нет!» легче, чем остановить движение век, начатое почти одновременно тремя независимыми сигналами мозга. Каждая из субличностей «закрыла глаза», но мозг отреагировал быстрее, чем они осознали, что собираются сделать. Веки затрепетали быстро-быстро, будто крылышки колибри, и это было страшно, потому что одновременно начались тремор в пальцах рук и дрожь в ногах. Ощущение (у всех!) было таким, будто тело попыталось пуститься в пляс, сидя в кресле. Три разума, три подсознания расшатывали и без того находившуюся на грани возможностей систему, а страх, который никто уже не мог контролировать, поразил каждого, и будто черным ластиком начала стираться реальность, обращая страх в ужас. Последняя осознанная мысль Чедвика: из-за его глупого призыва закрыть глаза они сейчас погибнут, он погибнет, а потом погибнет «Ника». Мысль промелькнула мгновенно, чернота стерла сознание, секундой дольше просуществовали сознания Амартии и Луи, успев воспринять, но не понять три крика – не своих, а чьих же? Своих, конечно. Нет…
Пришел сон, подобный смерти.
5. Гордон
Я проснулся, будто ракетой вылетел из-под воды, где все зыбко, непрозрачно, бессмысленно, в яркий мир, освещенный белым солнечным светом. Я был один. Понял сразу и подумал: «Как хорошо!»
Почему-то болело везде. Болела голова – не затылок, как если бы поднялось давление, но над лбом и в висках. Болели глаза – точнее, надбровные дуги. Я поднял руки (пальцы дрожали) и потер глаза кулаками, как в детстве, когда просыпался, не понимая, где я, и тер глаза кулачками, чтобы, как мне казалось, лучше рассмотреть место, в котором оказался, выброшенный из сна, еще существовавшего в половинчатой реальности, но уже уплывавшего, вот уже и уплывшего…
Болели ноги в коленях, будто я совершил сотню приседаний, а колотившееся сердце это подтверждало.
Неприятно. Чем он занимался – тот, кто сейчас заснул? Кто это был?
Несколько минут (а может, мгновений?) прихожу в себя, повторяю: «все хорошо, все нормально». Вижу, что все действительно нормально: на медицинской панели сплошной зеленый цвет, лишь две узкие желтые линии – повышенный сердечный ритм (будто я сам не чувствую!) и пониженная (вот те раз!) температура тела: тридцать пять и девять. Упадок сил? Не ощущаю.
Зеленый цвет успокаивает. Голова перестает болеть, но становится тяжелой – в невесомости ощущение странное. Давление? В норме: сто двадцать пять на семьдесят. Психология, в общем. Что-то только что натворил Джек. Или Амартия? А может, Луи? Натворил и заснул – возможно, испугавшись того, что сделал.