Станислав Гагарин – Мясной Бор. В 2 томах. Том 2. Книга третья: Время умирать (страница 7)

– Ни боже мой… Будто и не было ничего. Делает вид, что никакого конфликта не сотворилось.

– Ну, вот и ты делай вид, Алексей Васильевич, – поднимаясь из-за стола, энергично заключил Шашков. – Служи и ни о чем таком не думай. Командующий если и помнит, то молчанием дает понять: забудь. Мало ли что было. Воевать надо, а не прошлые тебе ошибки вспоминать, ему – обиды.

«А чего же он к комиссару, к Зуеву, с этими сомнениями не пошел? – подумал Александр Георгиевич. – Дело-то партийному ведомству ближе. Хитер связист…»

– Бывай, Васильич, – вслух сказал он, протягивая руку гостю. – И будь спокоен. В случае чего считай: сигнал я от тебя получил.

10

На целых три дня освободил майор Кайзер бравого Саксонца от службы, велев сопровождать писателя Ширрвагена, пока тот работает в их батальоне. Заодно надо поделиться впечатлениями о пребывании у русских. Не так часто встречаются на фронте солдаты вермахта, сумевшие уйти из рук врага.

Доктор Ширрваген обрадовался возможности свободно выспросить подробности о противнике у человека, побывавшего на той стороне. Сказочная удача! Он утрет нос коллегам по Имперской палате словесности, у которых есть, конечно, неплохие работы о героизме германских солдат в России. Но вот никто еще до него, доктора Ширрвагена, не додумался изобразить русских фанатиков изнутри! Не голодных, в оборванной одежде пленных за колючей проволокой лагеря, а тех, кто еще жив и здоров, стреляет в них, доблестных защитников рейха и европейской культуры.

– Боюсь, что мало чем могу помочь вам, доктор, – сказал Руди писателю, когда тот поделился с ним творческими планами. – Показать русскую армию изнутри – дело архитрудное. Наверное, как и ихнему Эренбургу написать про нашу роту.

– Вы знаете имя главного пропагандиста противника?

– Русские часто цитируют его в листовках.

– Но ведь он призывает убивать всех немцев подряд?!

– Вы меня не поняли, доктор, – улыбнулся Руди. – В листовках для немцев его, конечно, не цитируют… Офицер пропаганды показывает мне переводы тех листовок, которые распространяет противник для собственных солдат. И потом, книги Эренбурга выходили когда-то в Германии. Я, кажется, читал что-то его.

– Понятно, – сказал Ширрваген. – С Эренбургом мы выяснили… Кстати, почему бы вам, юноше, почти закончившему университет, не служить по ведомству пропаганды? Я могу за вас похлопотать…

– Спасибо, доктор. Боюсь, что это не мое призвание. Ведь мне довелось изучать богословские науки. Родители мои были набожными людьми. А мне захотелось изучать философию, чтобы постичь смысл жизни. Не решил я для себя только одно: останусь мирянином и стану, скажем, преподавателем в университете или приму сан и буду совмещать углубленные занятия философией с врачеванием душ прихожан? Но фюрер предложил мне третий путь. И вот я здесь, в России, уж скоро год сражаюсь за идеалы национал-социализма, хотя и не состою в партии.

– Так вам цены нет как пропагандисту! – вскричал Иоганн Ширрваген. – Я лично доложу о вас доктору Геббельсу, рейхсминистру! И вам немедленно присвоят офицерское звание, Пикерт!

– Оставьте меня здесь, с моими товарищами, доктор, – улыбнулся Руди. – Пусть я изопью отмеренную мне чашу до дна. С удовольствием расскажу вам о том, что видел у русских, хотя, может быть, это не совсем то, о чем вы хотели бы узнать. Ни пыток, ни угроз расстрела… Рогов у иванов я тоже не видел.

– Ценю ваш юмор, Пикерт, и все-таки не могу понять, что держит вас в окопах…

– Хотите откровенно? Впрочем, я честно выполняю солдатский долг, тут меня никто не упрекнет. И дело не в идеологических расхождениях. Я верный слуга фюрера и рейха. Но еще и христианин. Мне приходится убивать неверующих русских, потому как на мне военная форма, они мои противники, враги. И я понимаю, что национал-социализм возник как естественная реакция на изжившую себя буржуазную демократию. Фюрер сумел создать в Германии бесклассовое общество, честь ему за это и хвала. Но я не могу согласиться с тем, что право на существование принадлежит только избранному народу. Христианская мораль, господь наш учат равенству всех людей, уверовавших в Бога. А я верю в Иисуса Христа. Вот это противоречие и мешает мне стать офицером пропаганды.

– В ваших словах есть нечто, – задумчиво произнес Ширрваген.

– Поймите, доктор, чтобы забыть о собственной вере в Бога, я должен признать господом нашего вождя. Но возможно ли такое?

«Еще как возможно», – мысленно усмехнулся писатель.

– Мне кажется, и фюрер был бы против того, чтобы его называли богом, – закончил Пикерт.

– Вы правы, Руди, – домашним тоном, проникновенно сказал Ширрваген. – Фюрер – земной человек, такой же внешне, как мы с вами. И в этом его подлинное величие.

«Аминь, – завершил про себя Пикерт. – Не слишком ли я откровенен с этим борзописцем?»

Доктор ему нравился раскованностью мышления, что было довольно редким явлением, и ума у писателя доставало. Руди давно не общался с эрудированными людьми, но береженого, учили его в детстве, и ангелы берегут.

– Конечно, – продолжал Ширрваген, – фюрер не является богом в общепринятом смысле. Но как существо, которому всецело доверяют люди, он бог для девяти из десяти немцев. Если же фюрер выиграет и эту, последнюю, войну, он станет богом для всей германской нации. – Писатель усмехнулся. – А вы, значит, тот самый десятый немец?

– Десятый, – спокойно согласился Руди. – Но тот, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит фюрера в беде. Даже если…

Саксонец хотел сказать, что и в том случае, если усомнится в правоте вождя, но доктор Ширрваген поднял руку.

– Не продолжайте, – сказал он. – Я понял… И, поверьте, оценил вашу искренность, камрад.

Писатель употребил это слово, такое привычное в солдатской среде, с неким неуловимым для Руди Пикерта оттенком, и с этой минуты между ними возникла незримая связь не только интеллектуальной, но и нравственной сообщности.

– Скажите, доктор, – спросил Саксонец, меняя тему разговора, – верно ли, что рейх покинули известные прежде писатели?

– Уехали в основном расово неполноценные литераторы, – спокойно ответил Ширрваген, который на четверть был евреем и по евгеническим принципам, возведенным в ранг государственного законодательства, подлежал немедленному исключению из Имперской палаты словесности. Но его дед по материнской линии, от которого Ширрваген и получил неарийскую «четвертушку», уже два или три поколения числился немцем. Дед считал себя евреем только в историческом смысле, происходил от библейского народа, но резонно и справедливо полагал, что поскольку вырос в условиях немецкой культуры и думает на немецком языке, то и есть самый что ни на есть «дойч» по разуму своему и сердцу.

К счастью, дед никогда не делился подобными соображениями с окружающими, и потому те и не подозревали о его исторических корнях. Не возникло расовых проблем и у его внука, который, увы, знал правду о деде, но с фатальной обреченностью не думал, к какому концу приведет его банальная по сути история, и пока честно и добросовестно служил фюреру и рейху.

– Но кто-то ведь остался! – повторил вопрос иначе дотошный Саксонец. Он неплохо знал немецкую классику, читал книги братьев Манн, обоих Цвейгов, Лиона Фейхтвангера и, конечно, Ремарка. До их изъятия из обращения в рейхе, конечно. Теперь они жили в эмиграции, о них в Германии попросту забыли, и Руда хотелось узнать, кто же все-таки из среды известных литераторов принял идеи национал-социализма.

– Ганс Фаллада, Герхарт Гауптман, Бернхарт Келлерман, – со вкусом произнес фамилии известных писателей доктор Ширрваген. – Титаны немецкой литературы! Представьте себе, Пикерт: расовый паспорт Фаллады прослеживает его чистую родословную с семнадцатого века. Иначе б его не приняли в нашу Палату. А писателям-евреям пришлось уйти… Их бытие немыслимо в нашем рейхе! Вы помните, как наш рейхсминистр пропаганды в одной из речей охарактеризовал обобщенный тип еврея? Сейчас я вам это прочту, Пикерт… У меня записано в блокноте. Вот, послушайте: «Враг мира, разрушитель культуры, паразит среди народов, сын хаоса, средоточие зла, фермент разложения, демон, несущий в себе начало упадка человечества». Что вы скажете на это?

Руди Пикерт пожал плечами.

– Я христианин, доктор Ширрваген, – ответил он.

Они находились в блиндаже, который командование выделило Ширрвагену для работы. Последний предложил расположиться здесь и бывшему студенту. Разговаривать тут было удобно, писатель и солдат не заметили, как пролетело время, и часы доктора показывали третий час ночи.

– Пора ложиться спать, – сказал доктор Ширрваген. – Как говорится, у утреннего часа золото во рту.

11

Выдалась у Марьяны небольшая передышка.

– Разрешите сходить в деревню, – попросилась она у командира медсанбата. – Может быть, съестного раздобуду. Страх один на раненых смотреть, оголодали вовсе. И санитары движутся шатаясь, вроде хмельные…

– Окстись, девка, – простецки ответил Марьяне Ососков и вяло отмахнулся, от недоедания тоже ослаб, экономил силы. – Какая еда в деревне?! Аль не видишь, как ребятишек, беженцев подкармливаем? Да и на себя посмотри: на кого стала похожа. Кожа да кости…

– Были бы кости, товарищ командир, а мясо нарастет, – отшутилась Марьяна. – Нам, женщинам, полегче голодуху выносить, мужики скорее сдаются… Я больше на огороды надеюсь. Может быть, там и взошло чего.